заголовок ВЛАСТЬ НУЛЕЙ

счётчик

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ

 

 

ВЛАСТЬ НУЛЕЙ

повесть

 

Посвящается моему растерянному поколению

 

Хорошо быть молодым,

За любовь к себе сражаться,

Перед зеркалом седым

Независимо держаться.

Хорошо всего хотеть,

Брать своё и не украдкой,

Гордой гривой шелестеть,

Гордой славиться повадкой,

То и это затевать,

Порывая с тем и этим,

Вечно повод подавать

Раздувалам жарких сплетен!

Хорошо ходить конём,

Власть держать над полным залом,

Не дрожать над каждым днём —

Вот уж этого навалом!

Как прекрасно жить да жить,

Не боясь машины встречной,

Всем на свете дорожить,

Кроме жизни быстротечной...

Юнна Мориц, 1975 г.

 

    Новый мэр скучал. Даже не скучал, а страдал! Ибо нет хуже страдания, чем скука и бездействие. Бездействие само по себе совершенно противоестественно для человека, так как человек весь состоит из непрерывного движения: по его сосудам беспрерывно движется кровь, его сердце сокращается без выходных и перерывов на обед, его клетки постоянно отмирают и заменяются новыми клетками. И вот наряду с такой бурной деятельностью сидит в каждом из нас мечта о безделье. Мы стремимся к безделью как к высшему достижению, как к признаку высшего сословия, которое, как известно, не должно работать, а только имеет право снисходительно пользоваться плодами труда других людей. Но, достигнув этого состояния, неизменно начинаем чувствовать себя ещё несчастней, чем прежде. Потому что мечта о таком состоянии суть стремление к смерти: к остановке крови в жилах, к бездействию сердца.

    Врачи утверждают, что бездельники живут меньше деятельных людей. Деятельным природа постоянно пополняет запасы сил и энергии, а бездеятельным ничего не даёт — незачем, пустая трата. Это всё одно, что провода электропередачи подводить к дому перед самым его сносом. Бездеятельные растратят все силы, какие каждый человек получает в начале жизни, как "подъёмные" деньги для вновь прибывших на периферию специалистов, и выдыхаются... Или психологи это утверждают? Рудольф Михеевич не помнил. Так, слышал где-то. Кажется, директор местного совхоза про это тут на днях орал в своей огненной речи перед бастующими трактористами. Усовестить их лозунгами советской эпохи типа "Даёшь три урожая в условиях Северо-Запада!" уже не получалось, поэтому решил вот припугнуть если не увольнением, то смертью от безделья. Но народ до того распоясался, что уже и этим его не проймёшь, не заденешь. Народ уже за жизнь не держится, мрёт всё активней и самоотверженней год от года. Вчера, говорят, опять кто-то из мужиков в городе допил до горячки и повесился, а из молодёжи на днях хоронили какого-то молодца: "ширнулся" какой-то синтетической дрянью, для "ширялова" вовсе не предназначенной, но очень уж ломало бедолагу, а ничего другого под рукой не оказалось.

    Но мэра не это раздражало — ему-то какое дело до всех этих горячек и "крестьянских вопросов"! Он поставлен городом командовать... Городом... Тоже мне — город! На лугу у мэрии корова пасётся! Стыд и срам! Вместо жилья — одни хрущёвки самого скверного типа, где меблировать комнату можно всего двумя стульями, а на кухне только полтора человека помещается. И мэра в такую квартиру запихнули, да ещё и врут, что самую лучшую во всём городе подобрали! А разве настоящие мэры так живут? Разве так можно с мэром-то?! Разве в мэры для того идут, чтобы сидеть в хрущёбе и слушать мычание коровы под своими окнами??!

    Под окнами кабинета Рудольфа Михеевича уже несколько дней, как только на лужайках проступил ковёр свежей травы, паслась корова по имени Роза. Дама крайне своенравная, с чернооким взглядом настоящей царицы. Когда её хозяйка, пенсионерка Александра Потаповна, к началу обеденного зноя приносила своей любимице ведро воды, то та неизменно переворачивала его точным ударом заднего копыта. Она и в том году тут паслась, и в позапрошлом тоже. Тогда мэр думал, что это не навсегда, поэтому раздражался, но не так. А теперь понял: навсегда, навеки застрял ты в этой дыре!..

    — Роза, ну экая же ты зараза! — раздался после уже давно знакомого мэру звякающего звука перевёрнутого ведра голос Александры Потаповны. — Ты понимаешь, что мне тяжело тебе по сто раз воду таскать?

    — Му-у!

    — Ты понимаешь, голова твоя садовая, что...

    — Александра Потаповна! — Рудольф Михеевич не выдержал и гневно высунулся в распахнутое окно второго этажа. — Я ж просил не пасти своё движимое имущество под моими окнами! Ведь просил же! Здесь же — мэрия, а не ВэДээНХа! Я же... я же работаю, а вы мне мешаете своим мычанием!..

    — Му-у! — Роза приветливо помахала мэру хвостом, решив, что это он так с ней персонально здоровуется.

    — Ну и что, что мэрия? — начала оправдываться хозяйка коровы. — Моя Розушка здесь ещё до Вас паслась и никому не мешала. Здесь у вас трава хорошая. Тут в позапрошлом годе Назаровы своего жеребёнка пасли. Уж он, неугомонный, тут бегал-бегал, траву топтал-топтал, а она всё равно растёт! Так и что, если моя коровка эту травку пощиплет? Здесь же провинция, здесь корова — главный человек, а вы её имуществом обругали. Нехорошо так женщине хамить!

    Корова же никак не отреагировала на хамство в свой адрес, а принялась и дальше щипать травку. Мэр, заслышав её умиротворённое чавканье, хотел крикнуть: "А в Анголе, между прочим, дети голодают!", но ему не дали это сделать какие-то бабы, идущие от рыночной площади:

    — Это потому, что Вы ей нравитесь, Рудольф Михеевич, — объяснили они ему поведение коровы, посмеиваясь самым нахальным образом. — Вот она специально ведро и переворачивает, чтобы был повод подольше под Вашим окном поторчать.

    — Чёрт знает что! — смутился лучший друг ангольских детей, так как хорошо знал, насколько остро отточены языки у местных женщин.

    И точно: за окном послышалось безудержное хихиканье, переходящее в откровенный хохот, какой бывает, когда люди вполголоса делятся между собой чем-то очень смешным. Мэр тихо закрыл окно, чтобы не дать повода для большего смеха и задумался "о жизни такой непростой".

   "Боже мой, боже мой! — тосковал он в тиши кабинета. — Только бы дожить до августа!"

    В августе он должен поехать в Петербург на симпозиум градоначальников Ленинградской области, и эта мысль для него была как глоток воздуха. А вообще Рудольф Михеевич в последнее время окончательно убедился, что жизнь его не задалась. И, как всегда на Руси водится, беды в жизни сильного пола проистекают из происков если не сионистов, то непременно пола слабого. Слабый пол при этом может даже не догадываться обо всех тех "бяках", какие приписывают ему хронические горемыки мужской породы. Вот и Рудольф Михеевич теперь иногда смотрел на свою жену, как на лазутчика в своём лагере. Не всегда, но иногда. А в последнее время это "иногда" стало возникать весьма часто и, в конце концов, растянулось в "постоянно".

    Раньше-то такого не было. Раньше Рудольф Михеевич был рядовым чиновником в администрации одного районного центра Вологодской области. Родители его были романтиками-шестидесятниками. Москвичами! Не коренными, конечно, а потомками послереволюционного переселения народов. Прадед легко получил прописку в столице, как ярчайший представитель правящего тогда класса рабочих и крестьян, десять лет прожил в бараке на тогдашней лефортовской окраине Москвы, потом ещё десять в каком-то тесном полуподвале, но уже ближе к центру, да ещё тридцать годков в переполненной рабочим людом, крысами и клопами коммуналке над этим полуподвалом, потом... Потом его ещё много куда засовывали в какие-то кладовки да бытовки под видом роста благосостояния трудового народа, но терпеливый прадед всё же за полгода до смерти получил-таки ордер на отдельную квартирку в новостройках с собственной кухней метр на два и санузлом, как главную цель своей долгой и трудной жизни, как конкретное воплощение счастья. На смертном одре хрипел, что вот он — коммунизм, при котором будет жить "нынешнее поколение советских людей"! Он уже не за горами, а вполне видим и ощутим. На, потрогай унитаз — у мово батьки такого не было!..

    И вот после всех этих честно пройденных ступеней ада, после всех мытарств и терзаний его внук взял, да и рванул из Первопрестольной на периферию! Мать Рудольфа Михеевича сбежала из столицы подобным же образом. В деревенской школе работать! Осталась у неё от прежней жизни только одна модная дамская сумка, купленная ещё в ГУМе: с плетёными ручками и плетёным же узором на лицевой стороне. В деревне на сумку эту косились, вслед оборачивались, так как никогда такого не видели, чтобы бабы с таким "кошельком на ремешках" разгуливали: на периферии таких не купишь. Зачем там дамские сумки? Там и дам-то нет, а только бабы, вкалывающие наравне с мужиками. Там бабы всё таскают мешками: сахар, спички, муку, макароны — никакая сумка не выдержит. Рудольф Михеевич потом, когда уже в Ленинграде учился, увидел где-то в Пассаже точно такую, не удержался, купил, привёз в подарок, так мать два дня над ней рыдала, вспоминала свою московскую юность: "У-у-у, как же нас всех обманули!.."

    Хрущёв, покончивший после смерти Сталина с системой ГУЛАГа, должен был искать замену сему трудовому ресурсу. Выбор пал на молодёжь, точнее: на её тупой гормональный энтузиазм. Так начиналась эпоха студенческих стройотрядов, окутанных романтикой путешествий и самоотверженного труда на благо страны. В те бурные годы Оттепели и появилась такая глупая и даже где-то дикая мода: из столицы залезть куда-нибудь за Можай и начать там всё с нуля на каких-нибудь стройках века, нефтеразработках, запусках ГЭС, ТЭС, АЭС или просто в изрядно исковерканном и порушенном всеми режимами ужасного ХХ века русском сельском хозяйстве. А зачем всё начинать с нуля? Что такого привлекательного в этом самом нуле? Под нуль полетела и столичная прописка, и нужные связи, и всё прочее, что стало так важно теперь при современной нестабильной жизни. Да за это ж надо уголовную ответственность вводить, чтобы другим "двадцатипятитысячникам" неповадно было вот так спускать завоевания предков до нуля!

    Молодёжь толпами уезжала из европейской части России куда-то вдаль и вглубь. Какой советский фильм тех лет ни увидишь, а его герои непременно едут куда-то на Восток. Это нынешние герои прут как раз из деревни в столицу, и именно там находят своё место и судьбу, вспоминая своё провинциальное прошлое, как дурной сон или давно перенесённую неприличную болезнь. А лет пятьдесят тому назад подобное же движение происходило совсем в другом направлении. Под звуки оркестра на вокзалах, под транспарантами "Спасибо Партии за высокое доверие!". Доверили дуракам сгинуть в глуши! Стройки коммунизма объявить-то объявили, но вот об элементарных условиях для жизни забыли, как всегда, как о пустяке каком-то. Да ещё некоторых уезжающих обвиняли в погоне за длинным рублём. Господи, какой там "длинный рубль" в стране, где тихоходную "Волгу" ждали годами, получали за десятилетия тяжелейшего труда или по величайшему блату! Говорили: "А вот этот рвач приехал с Севера и... магнитофон себе купил! Во жирують-то, наглецы!". Как же всё-таки сильно изменилась наша жизнь и её ценности за последние годы. А главное, как резко.

    Наступили времена, когда потеря столичной прописки стала ощущаться так явственно и остро, что у Рудольфа Михеевича даже испортились отношения с родителями. Только отец заводил свою шарманку про героический труд в каком-то МТС и жизнь в вагончиках, как сын сбивал его с этих речей взглядом "кто тебя туда... точнее, сюда гнал?!". Отец поначалу горячился, заводился:

    — Зато у нас была страна, а вы попрятались по своим "мерсам" и в упор своих же соотечественников не видите! По головам друг друга шагаете и считаете это силой характера. А это не сила, а безродность. Люди без рода, без страны, без племени! Мы страну обустраивали "от Москвы до самых до окраин", а вы её теперь выгодно распродали. Мы беспокоились, как там наш Дальний Восток живёт, как в Сибири дела, а вы теперь по федеральной трассе едете на своих лимузинах, да только использованные презервативы и пустые бутылки в окно вышвыриваете, как будто там, за окном, ваш мир и заканчивается. Не страна даже, а целый мир, так что не грех в это чужое пространство свои отбросы швырнуть. Вы теперь свой мир оградили пространством своих иномарок и кабинетов, поэтому-то вам и не понять, как это мы ехали из Москвы Экибастуз строить. Поэтому-то мы вам полудурками кажемся, что у вас теперь самым умным считается тот, кто у своих же последнее украл, нажрал себе на этом харю с телевизор, обзавёлся хатами да гаремами из самых вонючих проституток. Конечно, на фоне таких "героев ваших дней" советские энтузиасты идиотами кажутся. А где ваш юношеский энтузиазм? На что он потрачен? Где ваш задор? Сгинул навечно, старички с детства! Только на глупость какую-нибудь задор есть, чтобы спьяну в горы полезть и башку себе там свернуть, чтобы мамки над гробом обрыдались. А мы пользу стране приносили, мы эту страну собственно и строили. А вы теперь пользуетесь тем, что окончательно разворовать не смогли, да посмеиваетесь. Мы ехали на комсомольские стройки, потому что желание творить добрые дела для своей страны и народа — это черта молодости. А вы теперь из контекста Библии фразы вырываете типа того, что "благими намерениями вымощена дорога в ад", но всё только для того, чтобы ничего для людей не делать. Мы были по-настоящему молодыми, а ваши дети теперь ходят с пустыми глазами. Им уже сейчас скучно, они в пятнадцать лет сами себя на тот свет отправляют приёмом всякой дряни. А страна заброшена, запущена, некому за ней ухаживать, как это делали мы. Заграницу знают лучше, чем родной Урал, Волгу. Позор! А мы в их годы общались со своими соотечественниками с Камчатки. Это было здорово, что житель Калининграда мог приехать на Енисей и общаться с ребятами из Красноярска! А вы теперь и забыли, в какой стороне это находится, вам теперь некогда даже родителей лишний раз навестить. А чем вы таким заняты-то, что вам некогда? Мы страну строили и то время на общение находили, а вам всё некогда. Обзавелись мобилками и рычите в них, "тему перетираете". Вот объясни мне, раз ты такой умный, отчего так изменилось качество людей?

    — Не знаю, — демонстративно зевал наш будущий новый мэр, которого всегда тошнило от разговоров "о высоком". — Мы же ваши дети, так что вам лучше знать, где вы нас упустили и проглядели... пока Экибастуз свой строили.

    — Мы ничего не проглядели. Мы осознавали, какая наша страна огромная и как много заботы требует к себе, как много сил надо, чтобы её обустроить. Все граждане такой огромной страны были единым целым, а теперь каждый сам по себе, было бы ему одному удобно и комфортно, а на остальных — тьфу!.. А к нам сюда сам Кобзон приезжал с концертами, сама Зыкина в поле для простых работяг пела! Звёзды — ни чета нынешним безголосым стриптизёрам на эстраде, — а приезжали, не брезговали народом. Первые красавицы советского кино с концертами выступали.

    — Да? — насмешливо спрашивал непочтительный сын Рудольф.

    — Да!.. Смейся-смейся, да не пришлось бы плакать. Люди чувствовали себя единой страной, а у вас теперь всё за деньги. Теперь вон старого гея какого-то на корпоратив к неким пузатым бездельникам зовут, а он требует себе за исполнение песни без трусов полмиллиона, и об этом сраме на всю страну передачу показывают! Славная нация нам на смену пришла, нечего сказать. Молодёжь силы не знает куда тратить, у телевизора днями и ночами лежит, а потом идёт стадионы или витрины крушить, чтобы хоть чем-то себя, убогих духом, занять. И это когда родное государство практически в руинах!.. А у нас было братство. Мы были гражданами одной страны, огромной и необъятной! Мы были нужны друг другу, а вы теперь только в выгодных партнёрах нуждаетесь, даже в постели. У вас братство теперь только в бане после штофа водки. Точнее, не братство, а братание, запанибратство, когда непременно затрапезная пьянка с брудершафтом и обменом тёлками в знак дружбы.

    Но, в конце концов, отец и сам уставал от этих горячих и почти всегда каких-то утомительно-односторонних споров, когда сын и не перечил, но остро чувствовалось, как он родителей своих презирает. Но за что! За то, что они отважно мчались в полное никуда и даже не объяснишь, что и звало-то? Молодость звала. Молодость всегда куда-то зовёт — таково уж её свойство. Это потом она уходит, и ты ругаешь её: ну и куда ты меня притащила? Точнее, твои дети твою молодость высмеивают и попрекают: "При царе туда ссылали, а эти идиоты сами поехали! Добровольно!.. Из Москвы!.. Удавиться и не жить!". Откуда у поколения их детей такой цинизм? Где они в самом деле их проглядели и упустили? Слишком увлечённо строили светлое будущее? А оно, сволочь, так и не наступило — вот что больнее всего...

    И отец уже начинал виновато мямлить, что почему-то эта даль из Москвы тогда виделась светлой и перспективной. Казалось, что вот она — настоящая жизнь! Что тебе Москва? Там и жизни-то настоящей нет, там — серость, бег по кругу, а тут!.. Тут они взрослели, начинали уважать сами себя, трудности уже не казались трудностями, а стыдно становилось при воспоминании, как ты скулил, что тебе тяжело на кафедре младшим научным прозябать, как ты сам себя пошло жалел, как и беременные бабы себя не жалеют. После зимовки-то где-нибудь под Иркутском, где работают мужественные люди, которым и в голову не придёт быть настолько мягкотелыми, чтобы жалеть себя! Или после работы на ГЭС на одной из могучих сибирских рек, в награду за которую ты ничего кроме ранней инвалидности не получал. Ты и близко не знал, что такое трудно и тяжело! И хотелось гордиться, что ты смог всё это преодолеть. И было чувство долга, что вот там где-то вдалеке для тебя трудятся люди, растят для тебя хлеб, добывают для тебя нефть, строят дороги, и ты тоже для них делаешь нужную работу. Это называется совесть, сынок. Та самая совесть, которая нынче объявлена величайшей глупостью.

    Когда совесть совсем вышла из моды, бедный отец уже и не знал, как оправдаться перед отпрыском за свой необдуманный и порывистый проступок юности. То есть в какой-то момент старики стали испытывать какой-то своеобразный комплекс вины перед своим единственным сыном, выпускником ЛГУ. Ему и самому стало стыдно, потому что какая-никакая совесть у него всё-таки была — сказалась мощная наследственность нескольких поколений, которые не умели жить без совести. И вот совесть эта ему в какой-то момент сказала: "Ну чего ты мучаешь своих несчастных стариков этими тупыми упрёками! Ну как не стыдно! Какой теперь в этом прок? Лучше думай, как отсюда смыться, пока не поздно. А то обрастёшь тут корнями, женишься, жена народит тебе целый выводок детей, как любая плодовитая деревенская девка — таких вот сынков, как отец говорит, которые уже в пятнадцать лет ходят с пустыми глазами и требуют всё больше хлеба и зрелищ". Ведь он прав, отец-то: скучное получилось из них поколение, сонное. Все ходят с таким видом, как царевны-несмеяны, которых кто-то развеселить обещал, да только ещё больше расстроил.

    Отец и мать и сами уже сокрушались: что делать такому образованному человеку, как их сын, на окраине Вологодской губернии? На окраине окраины... Именно поэтому они нашли ему невесту, папаня которой имел "какие-то связи" и мог со временем пропихнуть их Рудю куда-то поближе к утерянной ими навсегда Малой Родине — Москве. Он к тому времени как раз развёлся с первой женой, хоть и жил с ней весьма дружно, но что поделаешь, если к концу ХХ века в России стало модно разводиться по два раза в год.

    Новую невесту свою Рудольф Михеевич поначалу невзлюбил и даже испугался. Она оказалась невыразительной старой девой сорока лет, домоседкой, пишущей диссертацию на тему "Роль квазаров в формировании гравитационных коллапсов" или что-то в этом духе. Он поначалу даже хотел от неё отказаться, но её отец был таким бойким малым, что было над чем задуматься. Будущий тесть самостоятельно проделал путь от инструктора горкома какого-то уральского посёлочка до... до... Короче говоря, осел где-то в Петербурге на хлебной должности госчиновника средней руки да ещё седалища хватило на кресло в какой-то компании, связанной с куплей-продажей нефти. Всё сам! Ни связей, ни родства, ни денег, ничего этого у него на старте не было. Вот пробивной человек, за которого имеет смысл уцепиться!

    Дочь этого человека в отличие от своего потенциального жениха была очень рада замаячившей нестойким миражом возможности выйти замуж и сразу влюбилась в своего избавителя от позорнейшего на Руси звания вековухи. Забросила свои квазары вместе с коллапсами, которые до этого просто помогали ей скрашивать одиночество. Вместо астрофизики и диалектики у неё наступала настоящая, обычная и прекрасная в своей обычности жизнь. Даже похорошела и помолодела. Рудольф Михеевич всмотрелся и понял, что хорошая она баба, которая осталась одинокой просто из страха, что её оттолкнут, не примут такой, какая она есть: заботливая и добрая, без взбалмошных капризов и заморочек, какими частенько так щедро одарены дочери влиятельных отцов. А тесть в долгу не остался: пристроил зятя на хорошее место в саму Вологду! Дальше — больше: на горизонте замаячил Питер. А питерским-то нынче прямая дорога в саму Первопрестольную! Тут главное успеть до следующих выборов...

    И так бы всё шло как по маслу, но вдруг перед самым Питером жизненный путь Рудольфа Михеевича словно бы споткнулся о небольшой городок в десять тысяч человек, где никто никого никому специально не представлял, но все друг друга знают с самого рождения. Стоит городок посреди лесов и голых заросших полей, как символ конца реальности. Лет двадцать тому назад здесь вроде бы кипела какая-то жизнь, но вот уже два десятилетия в ландшафте не происходит никаких изменений. Сам человек исчезает из ландшафта. Вид пустого поля, брошенные деревни, бегство населения, вымирающая земля вытесняют из сознания казалось бы такие въедливые рекламные образы с холёными бабами и мужиками, которые кушают "ролтон" и катаются на "феррари".

    Тесть-зараза заманил на эту ужасную должность обманом: "Рудя, всего на полгодика, ну в крайнем случае — на годик. Но это — в крайнем случае! Так надо. Это тебе как трамплин будет". И вот уже минул третий "годик", а тесть и думать забыл о своём доверчивом зяте. Зять периодически напоминал о себе, но тесть говорил, что "всё идёт по плану". В последний раз они даже страшно повздорили. Тесть сначала принялся описывать хитросплетения паутины власти, а потом вышел из себя и пригрозил зятю ссылкой в какой-то колхоз где-то под Архангельском.

    — Да ты щенок ещё, чтобы меня учить! — зычно орал тесть, который свой непростой путь наверх проделал в значительной степени благодаря лужёной сибирской глотке. — Да я по десять лет гнил на стройках свинарников и коровников, я полжизни по колено в навозе отходил, пока хоть чего-то добился! А ты всё сразу хочешь?! А вот хрен тебе! Быстро только шлюхи дают.

    Зять был разочарован в тесте: не такой уж он и всесильный, как казалось. Зря женился. Жена Рудольфа Михеевича разрываться между противоборствующими родственниками не стала, а сразу приняла сторону мужа, за что тесть её даже похвалил — Рудольф Михеевич сам слышал. Она вообще всячески пыталась облегчить страдания мужа и даже подбадривала его, что быть мэром в провинции лучше, чем ходить в подчинении у мэра в мегаполисе.

    — Хоть здесь и бардак, зато ты в нём — самый главный, — говорила она ему. — А кем ты в столицах будешь, ещё неизвестно... Надо просто подождать. Папа если обещал, то сделает.

    Иногда эти её заботы и хлопоты только раздражали и досаждали. Временами мэр ощущал, что только от одного её слова нервы его страшно раздражаются, и раздражение это мгновенно приобретает какие-то чудовищные размеры. Жена это тоже чувствовала и умолкала. И чего она в самом деле мотается с ним по белу свету, чего диссертацию свою забросила? Оказалась совершенно несовременной женщиной без стремления к профессиональной самореализации, а готовой жить только интересами мужа. Разве такой должна быть баба нового тысячелетия? Декабристки-то были хороши только в своём девятнадцатом столетии, а потакать мужской глупости и слабости — позор для женщины двадцать первого века. Это высказывание мэр в одном ток-шоу по телевизору услышал. Услышал и даже ужаснулся такой степени женской наглости...

    — Да кому нужна эта диссертация? — смущённо отмахивалась жена мэра на его едкие насмешки. — Ты меня и так-то не любишь, а уж с диссертацией и подавно возненавидел бы... "Новое тысячелетие, новое тысячелетие"! Чего вы все так уж вцепились в это тысячелетие? Люди-то нисколько не изменились: кто был дураком в том веке, тот в этом им же и остался.

    Мэру при этих словах становилось несколько стыдно, что он мучит жену своим таким плохо скрываемым презрением. Но он не её презирал. Он злился на неё, потому что она была дочерью человека, который ещё в 1999-ом году обещал ему должность в Петербурге. Тесть всё твердил тогда: "Только не сейчас, не сейчас. Сейчас видишь, какой год грядёт? Нулевой год, да к тому же ещё и високосный! Сейчас лучше не совершать резких скачков"… Нашёл отговорку: нули виноваты! То ли он жизнью правит, то ли вот эти самые нули цифры в виде бубликов... А может и в самом деле надо подождать, а то получишь вместо должности дырку от бублика-нуля?

    Вот мэр и ждал. И скучал. И чувствовал себя бесконечно несчастным. Ведь так верилось, что хотя бы в новом веке всё будет хорошо: получишь ты свою должность если не Петербурге, то хотя бы в каком-нибудь здешнем Райцентре! Он давно не брался за работу жадно, с радостной охотой, как голодный кидается на аппетитный свежеприготовленный окорок, как влюблённый, которому предмет его любви пока ещё кажется обольстительным и прекраснейшим на свете, в состоянии неземного волненья ждёт долгожданной встречи с ним. Вот куда это всё ушло? К работе охладел, как разочарованный мужчина к женщине, когда сладкий туман рассеивается и вот уже не "хочется пойти с ней в кино!", а "НАДО идти с ней куда-то в кино, чёрт бы побрал и её, и это кино!". И так приходится расплачиваться за мимолётное увлечение всю жизнь! Так и на работу ходил, потому что НАДО, но не хочется. И даже не можешь сказать чётко, чего и хочется-то. Он уже пятый год ходил пока в этаком полуобморочном состоянии, ещё не вполне ожил после перемещения, не освоился на новом пространстве, которое поначалу показалось огромным, потом же вовсе стало ничтожным. Сжалось, как коллапс квазара... Или квазар коллапса?

    Никакой существенной работы тут не было. Весь день мэр принимал посетителей-просителей, которые излагали ему свои материалистические просьбы. Он даже сейчас знал, что в коридоре наверняка сидит директор местной школы, в здание которой ещё в прошлом году въехал пьяный водитель на лесовозе, так что снёс две колонны у пожарного выхода, отчего накренился навес над крыльцом. Крыльцо-то не главное, не парадное, но директор клянчит срочный ремонт: мол, скоро Последний звонок и всё такое, да ещё из-за крена навеса и растяжения стены в классах первого этажа по стенам пошли какие-то нехорошие трещины. Мэр советовал ему отсудить стоимость ремонта у того пьяницы, который въехал в крыльцо, но директор сказал, что у того водителя родня работает в управлении лесного хозяйства области, а это всё одно, что против ветра плевать, да и на суды деньги нужны немалые.

    А где мэр им всё возьмёт? Кто ему чего даст? Или вот тут ходят жильцы одного дома по центральной улице города, улице Ленина. Крыша у них давно уже протекает, видишь ли. Ну и что, что протекает, если дома эти были построены в конце 50-ых годов прошлого века из расчёта служить людям около двадцати лет, когда в 80-ые должно было наступить какое-то неслыханное счастье для всех, так что все обитатели этих картонно-фанерных строений должны были перекочевать во дворцы? Разве мэр виноват, что этого не случилось, что дома эти эксплуатируют уже полвека вместо отмеренных двадцати? Да и номер-то дома подкачал: 13-ый номер-то. Уж тем более странно роптать на судьбу, проживая в доме с таким номером. Смените номер — глядишь, и крыша перестанет протекать. Цифры и числа — это вам не просто так. Они тоже свою власть имеют, и власть их порой сильнее власти человеческой. Вот в некоторых странах нет тринадцатых этажей и номеров квартир, так и живут там люди припеваючи... Хотя тут и из дома номер семь обращались с требованием вернуть им трубу холодной воды, которую свинтили ещё два года назад, а новую так и не установили. Ох, всё-то в России ни как у людей...

    И вот он, мэр, выпускник ЛГУ должен заниматься всеми этими сгнившими на корню трубами, крышами, навесами, колоннами! Боже мой, Боже мой!.. За что? А тут ещё тесть-зараза не даёт о себе знать... И опять эта корова мычит под окном!

    — Му-у!

    Мэр тайком выглянул из-за занавески и встретился глазами с томным коровьим взглядом.

    — Пойдём, Роза, — хлопала её по боку хозяйка. — Пойдём, красавица моя.

    — Му-у! — воет Роза громкой сиреной. — Не пойду-у!

    Рудольф Михеевич только тут понял, что уже наступил вечер и конец рабочего дня. А мэр никогда не уходил с работы вовремя. Часа на два-три задерживался и тайно негодовал, что его никто не хвалит за такое вот вечернее бдение. Таково у него было правило, а то скажут, что это за градоначальник, который вовремя с работы уходит. Ты — человек занятой, государственный, и день твой ненормированный. Именно в это время он любил с усталым лицом начинать приём посетителей. Посетители сразу как-то терялись: не уйти ли им, когда тут такой усталый человек сидит сверх всякой меры сидения, а они напирают со своими такими незначительными на фоне мировых проблем просьбами...

    Директора школы мэр в этот день отшил быстро. Только спросил:

    — А Вы сами, Юрий Кириллович, в какой школе учились?

    — Да я и не учился в современном понимании этого слова. Я с десяти лет работать пошёл на завод — война же была, — а потом в вечерней школе доучивался до семилетки. Вечерняя школа находилась у нас в здании бывшей бани, — как-то беззащитно засмеялся директор школы. — Потом техникум. Тоже вечерний, строительный. После военной разрухи ведь много строили... Я же только к двадцати пяти годам понял, что хочу быть учителем... А почему Вы об этом спрашиваете?

    — Да я к тому спрашиваю, что если вот такой человек... нет — такой человечище, как Вы, учился где-то в бане, то...

    — Я понял всё, понял, — директор школы спешно встал, собрал со стола документы с приблизительным описанием необходимых ремонтных работ, извинился и вышел, не забыв попрощаться уже в дверях.

   "Уф, одного спровадил, — Рудольф Михеевич вздохнул и ослабил узел галстука. — Настолько интеллигентный человек, что даже как-то неловко. Но нельзя же, в самом деле, быть таким вежливым в наше грубое базарное время!"

    Следующим номером мэр ожидал жильцов дома номер 13. Для них он приготовил рассказ про цунами в Юго-Восточной Азии, произошедшее в конце прошлого, 2004-го года. Даже статистику специально себе на листочек выписал и ещё раз повторил для памяти: жертвами удара стали 230 тысяч человек, были разрушены 400 тысяч домов, два миллиона человек лишились крова ("А вы тут жалуетесь на протекающий кров, когда у кого-то его вовсе нет!" — это надо сказать с гневно-снисходительной интонацией). Без вести пропали восемь россиян... Но об этом лучше не говорить. Не поймут. Тут живут такие россияне, которые за всю жизнь не то, что на поездку за границу наскрести не могут, но даже за пределами своей губернии ни разу не бывали.

    Но вместо обитателей дома с несчастливым номером пожаловала делегация по поводу вывоза мусора с улицы Гагарина, который не производился уже полгода. Рудольф Михеевич сначала несколько растерялся такому сбою в работе, а потом разумно рассудил, что рассказ про цунами вполне сгодится в данной ситуации.

    Рассказ и в самом деле помог выпроводить "плакальщиков" с улицы имени Первого космонавта мира в четверть часа. Мэр перевёл дух и решил всё-таки начать собираться домой, а то не пожаловали бы к нему по поводу асфальтирования этого... как его?.. Мировой улицы, то есть проспекта. Ведь больше всего ему вымотали нервов именно с вопросом асфальтирования дорог в целом и Мирового проспекта в частности. Причём тут на народ уже не действовали страшилки из жизни папуасов: местная библиотекарша по Интернету нашла фотографии, где изображены великолепные дороги в африканской провинции. До того въедливая баба эта библиотекарша, что и не знаешь, чего бы ей такого доброго пожелать! Выдать бы её за какого-нибудь алкаша, чтобы нарожала целый выводок каких-нибудь выродков и не думала уже о благоустройстве какой-то помойки... которой тебя поставили командовать! За что, Господи?!..

    Вот она — цена власти. И чего это все люди так тянутся к власти? Что в ней хорошего? Не знают, а лезут, словно там мёдом намазано, а власть — это мука мученическая! Это такая медленная казнь, с которой по изощрённости и сравнить-то нечего! Обладающий хоть какой-то властью человек — несчастнейший из людей. Руководители и правители часто одиноки. Нет, номинально вроде бы есть и семьи, и единомышленники, но всё это так зыбко, так пусто. Друзей у обладающих властью нет, и быть не может. Есть только соратники по партии или оппозиционеры. И те, и другие — все норовят на твоё место, подкопы со всех сторон тайно роют, чтобы в какой-то момент сковырнуть тебя в тартарары. Когти рвут, в глотку готовы друг другу вцепиться... и даже не догадываются, идиоты, насколько руководитель сам хотел бы им свой трон уступить. Даром! Садись и правь, если сможешь.

    И никто из окружающих не смотрит на тебя, как на рядового человека — Господи, как же хочется побыть просто рядовым смертным, как все эти плебеи! Все видят в тебе только какую-то силу, которая может хоть что-то сделать с этой ужасающей действительностью. Все чего-то клянчат, просят, требуют. А что он может?! Тут надо титаническую работу проводить, тут требуются ни какие-то вялые миллионы рублей, о перечислении которых туда да сюда у нас так любят лопотать с трибун накануне выборов или годовщин праздников, а миллиарды! И не рублей, а долларов! Чтобы сделать нормальные дороги, построить красивые дома на месте этих покосившихся чудищ, основать предприятия, чтобы люди не ездили на работу за пятьсот вёрст, а их беспризорные дети на это время не сбивались тут в лютые и пьяные подростковые банды. Нужна замена всей этой прогнившей насквозь инфраструктуры, масштабное строительство, капитальный ремонт унылой реальности!.. И кто будет всё это делать? Вот эти циррозники, которым нельзя больше пяти кило поднимать? Эти равнодушные к красоте жизни мужики с мутным взглядом, которые если ещё где и работают, то только для того, чтобы иметь в конце рабочего дня повод нажраться в дугаря?

    Всё им мэр должен сделать! Они думают, что вот он один всё это шутя провернёт, пока они будут на завалинке квасить и советы ему подавать. Они думают, что наша власть — это сильные мира сего! Сильные мира сего, хм... "Бессильные мира сего" — видел тут как-то такую книгу, что ли... в окне библиотеки. У язвы Марины Викторовны, дай ей Бог мужа-язвенника! Специально, стерва, её на видное место поставила, чтоб он каждый раз мимо проезжал и помнил, что о нём народ думает. Ха, они думают, что раз в стране объявлена демократия, то руководители всех мастей и рангов вот прямо озаботились: и чего это про нас наши холопы там думають?.. Да плевать они хотели на этот народ с его думами, как и прежде, и даже больше.

    Ах, какой желанной кажется власть, когда ты ею ещё не обладаешь! И как горька и жестока она, когда ты получаешь хотя бы клочок этой самой чёртовой власти. Это, наверно, как замужество для баб: очень хочется попасть замуж, получить твёрдый статус хоть чьей-то жены, а потом кроме разочарования, уймы забот и хлопот ничего в нём не обнаружить. И любая тоже хотела бы стряхнуть с себя эти хлопоты, но как в присказке про чемодан без ручки: и тащить тяжело, и бросить жалко. И власть так же: с одной стороны — "ох, тяжела ты шапка Мономаха!", а с другой — и отказаться от неё тоже как-то глупо... И чего это люди так тянутся к тому, что только отравляет им жизнь? Да — есть кой-какие льготы и привилегии, есть машина с водителем. Да — квартиру вот дали, да — намекают на повышение. Но всё какой ценой! Цена власти — самая дорогая, какая только может быть в расценках на все прочие явления этой глупой жизни.

    Вот, хотел скрыться от суеты областного центра в тихой провинции, а тут такая же сутолока и беспросветные будни. Ну, спасибо, тестюшка! Тихий городишко, всего-то десять тысяч человечков, а шуму-то, шуму! И было бы из-за чего. Ходят и ходят, просят и просят, ну как дети, ей-Богу! Ну что ты будешь с ними делать! Насели со своим бездорожьем: "По пиздорожью-то скоко можна ходить, мил человек, а?". А он-то тут при чём?!

картина Репина ЗАПОРОЖЦЫ     Тут на днях даже какие-то местные сумасшедшие написали мэру письмо о желании вступить всем городом в состав какого-нибудь скандинавского государства, где давно решены проблемы бездорожья. Рудольфа Михеевича сначала прошиб холодный пот: "Уж не завелись ли у нас сепаратисты по образу северокавказских? А ты прозевал! И это на фоне тотальной борьбы с подобными настроениями!". Но потом он вычислил, что сие послание написано какими-то безработными пьяницами от нечего делать. Дал почитать это письмо жене. Она посмеялась и посоветовала ответить кратко: "Закусывать надо". Так, якобы ответил кто-то из русских императоров — то ли Александр III, то ли Николай II — какому-то губернатору на его заявление объявить свою губернию суверенной республикой аккурат после бурного отмечания Нового года. Мэр тоже посмеялся, но отвечать не стал: мало ли что. Как-то сразу представил он себе репинских запорожцев, которые "пишут письмо турецкому султану", явственно услышал их дикий гогот, с каким они составляют свою петицию. Такую публику лучше не провоцировать... Хотя было бы это весьма величественно вот так ответить, да тем более на манер не абы кого, а самого императора!..

    Но так они ему все надоели со своим Мировым проспектом, что он уж и хотел было начать хлопоты об этом несчастном асфальтировании, но сработал профессиональный рефлекс: "Тебе что, больше всех надо? Помни, что у нас инициатива наказуема, поэтому сиди и не рыпайся". И в самом деле, нашли дурака! Заасфальтируют Мировой проспект, а потом обитатели Липовой улицы запросят и свою улицу заасфальтировать. А потом ещё и бульвар Коминтерна подтянется, да Столетов проезд заартачится, да Горбатый тупик подпоёт. Да переулок 8-го Марта и закоулок 1-го Мая захотят уподобиться улицам лучших городов мира. Знаем мы их, стяжателей! На улице Ленина, где находятся все главные объекты города, есть фрагменты асфальта, проложенного, как говорят местные бабульки, "ишшо при Шталине", и будя...

    Тем более, что тесть посоветовал не портить отношений с местной районной властью. А то как сунешься к ним с такими-то требованиями, так и хорошие связи тебе уже не помогут. Пока же отбивался от требований народа обещаниями, что в следующем десятилетии у очень занятой власти руки наконец-таки дойдут до асфальтирования их прошпекта. Народ же дерзил, вопрошая, чем это таким интересным у власти руки заняты в данный момент, и заявляя, что они хотят увидеть асфальт на дороге ещё в этой жизни, а то и вовсе здесь и сейчас. Кто это придумал этакую глупость, чтобы получить что-то сразу, чтобы жить здесь и сейчас? Да когда это у нас в России хоть кто-то наслаждался жизнью здесь и сейчас, если люди по полвека ждали переселения из барака в коммуналку, по четверть века предвкушали, что "здесь будет город сад"?

    Жена сказала мэру, что "здесь и сейчас" — это какое-то определяющее направление из некой восточной то ли философии, то ли религии. Очень вредное направление. Для мира-то в целом — сгодится, но для России крайне неподходящее. В России надо напротив учить народ терпению, пока он совсем от рук не отбился... Тут снова замычала корова. Рудольф Михеевич кричать не стал, а только встал в окне, намекая всем видом, что Александре Потаповне должно быть стыдно. Ей и в самом деле стало стыдно:

    — Вы понимаете, не уходит и всё тут, — стала вновь оправдываться хозяйка Розы. — И ведь доить её пора, а она не хочет идти домой и всё тут. Может быть, Вы её попросите, а? Она Вас послушает...

   "Да идите вы обе!.." — подумал про себя мэр.

    Роза угрюмо посмотрела на него и сказала: "Ну и дурак же ты, Михеич. Я же к тебе всем сердцем, всей душой!..". Ему так и послышались эти слова в её бездонных и выразительных глазах.

    Когда мэр пришёл домой — а жил он в соседнем квартале от здания Администрации, — то жена его сидела на балконе и слушала соловья. Рудольф Михеевич вздохнул так тяжко, что соловей сразу умолк. Жена усадила его за давно уже накрытый стол и с каким-то восхищением сказала:

    — Здесь соловьи поют! А летом прямо на улице цветёт жасмин и шиповник... Где такое ещё увидишь? В Москве такого точно нет...

    — Дура ты, — сказал он буднично, подумав, что это тесть специально звонил и попросил её уговорить зятя "ещё немного" потерпеть. — Не понимаешь ты перспектив власти. Такие жёны своих мужей только вниз тянут, а не наверх. Мне уже почти пятьдесят лет, а чего я достиг? Того, что гнию вот в этом чухонском болоте? Хороша заслуга! Другие в мои годы такие дела проворачивают, что от одного рассказа голова начинает кружиться...

    — А мне здесь нравится, — вздохнула жена и снова вышла на балкон.

    А мэру сразу стало как-то легче: отомстил-таки тестю за сегодняшние свои мучения, нагрубил его дочери.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

 

 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ