САЙТ Натальи Горской

сборник рассказов КОРОВА

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ

 

 

КОРОВА

 

    Удивительная вещь — время! Иногда спешишь куда-нибудь, мчишься со всех ног, умоляешь каждую секунду длиться подольше, чтобы успеть, но время тоже мчится, как и ты, и даже не собирается сбавлять ход. А когда ты чего-то ждёшь, например, свой поезд, когда на вокзале метель и холод, и казалось бы вот уж он должен подойти, вот уж остались какие-то три минуты, так эти три минуты растягиваются в твоём восприятии на чёрт-те сколько веков. Но вот что-то изменилось, и время опять не идёт, а бежит, мчится подобно бешенному вихрю, набирая обороты, и ты тщетно пытаешься нагнать его неуловимую сущность, но ничего не получается, словно к ногам привязаны гири, и пустяковые дела, в обычных обстоятельствах требующие нескольких секунд, растягиваются на часы, но так и остаются незавершёнными... Невыносимые ощущения!

    Вот вчера этот же путь от работы до метро, казалось бы, занимал всего несколько минут, если не секунд, а сегодня словно бы уже два часа куда-то шпаришь на первой космической скорости, а метро не видно и на горизонте. Что за чертовщина! А ещё в этом метро надо по эскалатору — вниз, затем в вагон, там две пересадки, опять в вагон, по эскалатору — наверх, на вокзал, мимо касс, к перронам!.. И на это сегодня как всегда уйдут не привычные полчаса, а целый век. Как время ужасно тянется, когда нам надо, чтобы оно прошло поскорей! "Как медлит время, когда мы спешим, и как оно спешит, когда мы медлим!.."

    Я это к тому, что сейчас моё сознание пытается растянуть десять минут на преодоление километра пути: я опаздываю на электричку. Я прорываюсь к вокзалу сквозь какое-то вяло текущее столпотворение, неизбежное в любом большом городе, тем более в пятницу вечером. Кто-то считает понедельник трудным днём, а мне он как раз очень симпатичен своей размеренностью и лунной полусонливостью. Даже начальство в понедельник не так кричит, как оно начинает это делать в среду или к четвергу. А уж про пятницу и говорить нечего. Боюсь пятницы и всё тут. Особенно после обеда. Иногда думаю: как же мы могли так извратить этот день Венеры, богини любви? Совсем не так надо жить в пятницу, как мы это делаем. И в то же время обожаю пятницу, потому что это всегда праздник, за которым идут ещё два праздника — суббота и воскресенье.

    На улице май месяц, солнце печёт жарко, но Балтика ещё напоминает о себе холодным, временами ледяным прямо-таки ветром. Да-да, зима у нас любит спорить с наступлением лета иногда до конца весны. Жара пополам с таким ветром не очень приятная, особенно при беге. Очень может быть, что ещё и снег пойдёт...

    Так что же наше время? А представлений о нём столько же, сколько и нас: они наскакивают друг на друга, и мы не понимаем, почему нам не найти тут единого подхода. Да и надо ли? Для трёхлетнего ребёнка один год представляет собой треть его жизни, а для 90-летнего старика — маленькую часть большого пути, поэтому в детстве дни тянутся дольше, чего никак не добиться в старости. Время радости летит быстрее времени печали, и отпуск проходит как один день, а полчаса в кабинете стоматолога кажутся вечностью, но где-то есть несчастнейшие из людей, которые постоянно ищут способы "убить время", и вот чем настойчивее они пытаются его убить, тем больше его у них появляется!

    Вот кто-то налетает на меня, потому что у него время ещё сильнее сжато. Его у него ещё меньше, чем у меня, хотя куда уж меньше! Я не успеваю разглядеть его, так как сей субъект развивает параболическую скорость и тает в межчеловеческом пространстве. А вот шагает счастливый человек, у которого времени пруд пруди. Это сразу видно. Он бы даже рад поделиться своим временем с кем-нибудь, но время — не деньги, вопреки известному высказыванию. Его взаймы не дашь.

    Время может существенно замедляться, когда скорость объекта приближается к скорости света. А перемещаясь быстрее света, можно угодить в прошлое. А что нам там делать? Сбавляем ход, сбавляем, а то и в самом деле угодим в другой временной пласт. Вот и доказывай там своему начальству, что отчёт за прошлый квартал у тебя уже сдан. Не поверят. Придётся делать снова. А то и за весь прошлый год.

    Мы — рабы минутных стрелок, а вот наши далёкие предки (не путайте, пожалуйста, это слово с жаргонным обозначением родителей у нынешних молодых хамов) умели изящно владеть временем, которое в их представлениях было связано с реальной жизнью человека и природы: они вставали с восходом солнца, а не под пиликанье будильника, обедали с наступлением голода, а не с 11.30 до 12.00, ложились спать с наступлением сумерек. В память о той гармоничной эпохе многие органы пищеварительного тракта до сих пор работают по этому расписанию. Поэтому даже если современный и шибко образованный человек после десяти вечера загружает в свой желудок пищу, то поджелудочная железа к тому времени уже спит и не участвует во всей этой противоестественной для человеческого организма вакханалии.

    Наши предки и помыслить не могли, что секунда равна 9 192 631 770 периодам излучения атома цезия-133. Как только в мире появилось единое время, бесспорно способствующее развитию мировой экономики и социально-политической глобализации, у человечества появились глобальные же проблемы. Мир стал восприниматься как нечто целое, уместившееся в одной секунде, которая равна периодам излучения чего-то неудобоваримого... И как хорошо вот так думать о всякой ерунде, потому что я за этим занятием и не заметила, как прошла все препоны на своём пути и очутилась на вокзале.

    Вокзал бурлит: где-то вяло, где-то слишком бурно. Где-то вовсе царит застой, как в заросшем пруду. В таком "пруду" лучше ожидать свой поезд, чем в зоне бурления, где уезжающие и приезжающие постоянно таскают свои чемоданы, вежливо или грубо просят расступиться, сомкнуться, пригнуться и совершить ещё кучу изматывающих телодвижений. Зато "пруд" резко срывается с места, когда подают какой-нибудь поезд, и есть риск уплыть в едином потоке не на свой маршрут.

    И вот тут время опять растягивается. Его становится так мно-о-ого, что даже удивляешься, куда это я только что вот так спешила и боялась опоздать? Уже думаешь, куда бы это время деть, и начинаешь шататься из угла в угол. И вот прошлась уже по всем магазинам и лавкам вокзала, бессмысленно шаря глазами по витринам с одной мыслью: "Скорее бы уж объявили мой поезд, а то от нечего делать ещё прикупишь тут какую-нибудь совершенно ненужную ерунду". Эта мысль, кстати, отпечатана практически на всех лицах ожидающих в виде гримасы этакого кислого ожидания. И вот уже даже в туалет сходила, хотя и надобности не было, и съела мороженое, отстояв в длинной очереди, и сделала два круга вокруг главного табло, а на табло этом напротив маршрута и времени отправления моей электрички так и не появился номер платформы.

    Времени стало ещё больше! Оно стало каким-то вязким, как сахарный сироп высокой концентрации, где в одной капле жидкости сахара содержится больше, чем нужно. Так и в одной секунде теперь умещается сто-о-олько времени, что можно было бы купить и проглотить ещё одно мороженое... А ведь это мысль!

    Мороженое куплено и съедено, но минутная стрелка словно бы прилипла к циферблату — должно быть увязла в этом самом сахарном сиропе, — а секундная сдвинулась всего на пять делений! Мистика какая-то, ей-Богу!..

    — О Господи! — вздыхает кто-то рядом в унисон с моими мыслями.

    — Когда подадут-то, чёрт её дери? — звучит вопрос с другой стороны.

    — На днях, — отвечает кто-то лениво сзади, и раздаются такие же устало-полусонные смешки или вздохи безнадежности.

    И все напряжённо смотрят на табло. Так на бирже, должно быть, смотрят на новые котировки цен на нефть; так ярые болельщики ждут результатов матча вдали от стадиона. Но табло молчит. При этом невозможно вежливым голосом откуда-то с небес беспрестанно передают объявления о тех поездах, которые пойдут значительно позже ожидаемых, или тех услугах, к которым непонятно кто и прибегает. Например, такое объявление: "Если вам нужна виза Казахстана, то обратитесь туда-то по такому-то телефону". Это сообщение аккуратно обновляется каждые четверть часа на русском и английском языках, а про наш поезд, который уже должен отправляться — молчок. А нам не до заграниц. Нам бы до дома доехать, который в сотне вёрст отсюда. Объявили бы хоть как, хоть на пальцах: мы бы поняли.

    Я начинаю "нарезать круги" вокруг касс, хотя билет у меня уже есть. Я кружу там, потому что надо хоть куда-то пойти, пока нет поезда — сидеть или стоять в атмосфере вязкого времени невозможно.

    У некоторых кассирш вид такой измученный и несчастный, как будто они все собирались стать звёздами экрана или большой политики, но по недоразумению угодили вот сюда, продавать билеты каким-то болванам. Вряд ли кто из них в детстве мечтал выбивать "документы для проезда" всяким надоедливым типам. Хотелось чего-то большего, а пришлось делать унизительное (с их точки зрения) — обслуживать. Вот это-то "обслуживать" многие из наших представительниц обслуживающего персонала потом и не могут простить людям. И мстят! И мстят-то настолько мелко, как может только маленький человечек с неудачной карьерой. Хотя иногда у них и получается весьма болезненно "укусить" своих обидчиков — покупателей билетов. Они их демонстративно игнорируют, и в то же время следят за реакцией: на какой минуте кто из них сломается и превратится в жалкое хныкающее существо, вид которого так тешит их самолюбие. Таких словно бы набирали на работу по одному объявлению: "У вас проблемы с самооценкой? Вы любите самоутверждаться, унижая и оскорбляя других людей? Вы ненавидите людей в принципе? Работа кассиром ждёт вас!".

    Всё по пунктам так называемой "совковой" психологии: на работе сидит, как будто одолжение кому-то делает, а если принизит кого-то, кто обращается к ней по вопросам её же компетенции, если наорёт на кого-нибудь криком роженицы, так вроде как в выигрыше окажется. Таким людям словно бы с рождения кто-то внушил, что внимательное и вежливое отношение к окружающим как-то может непоправимо повредить их чувству собственного достоинства, которое у них несравненно больше, чем у других. Где ещё такое есть, когда обслуживающий персонал больше похож на нервных надзирателей карцера, которым соотечественники "по старинке" заранее уже кажутся скорее врагами, чем клиентами их ведомства? При общении с ними неизменно чувствуешь себя незваным гостем во дворце, который отвлёк королеву от важных дел. Говорят, что только у нас. Говорят, что когда люди проходят все эти процедуры где-нибудь в Европе, то там им и улыбнутся, и спросят, как дела, и ответят на насущные вопросы, объяснят, как пройти туда-то да где находится то или это. На наших же вокзалах с пассажирами обращаются как с заключенными. Это унижает обе стороны. Нет-нет, а услышишь из какого-нибудь окошка зычный и визгливый окрик "девушки": "Ну куды, куды ты прёшь-то со своими удостоверениями?! А ты куды башку суёшь, серость! Во бараны-то, а, Люсь, скажи... Кого хошь доведут, сволочи безмозглые!..".

    Скамейки в пятницу на вокзале завалены народом и вещами в два этажа, кто-то сидит просто на своих чемоданах или вовсе на голом асфальте. Под сидячие места захвачены все ступени, поребрики, перила, выступы на фундаментах зданий, подоконники, невзирая на развешенные повсюду предупреждения "На подоконниках не сидеть!", — то есть решительно всё, на что хоть как-то можно сесть. Ну не сесть, так хотя бы облокотиться или, как ещё говорят, притулиться. Некоторые додумываются расположиться прямо на турникетах и даже в проёмах кассовых окошек, когда кассирша отлучается куда-нибудь на технический перерыв. Её окно при этом сразу замуровывается чьими-то коробками, мешками и прочим дорожным скарбом, так что не каждый и догадается, что когда-то здесь было окно кассы.

    По багажу можно сразу угадать самое начало огородно-дачного сезона. Словно бы самостоятельной и независимой от людей вереницей стоят мотыги, лопаты, грабли, вилы, тяпки, дверные косяки, оконные проёмы, строительный брус, огромные плоские ящики со стеклом, мешки с цементом, коробки с рассадой, саженцы деревьев с разветвлённой корневой системой в мешках, предметы и части старой мебели, просто какие-то доски без названия, сумки, рюкзаки и, конечно же, тележки, прозванные в народе "станковыми пулемётами". И это всё тоже поедет с нами на правах законных или нелегальных пассажиров.

    Я возвращаюсь в свой "пруд", где уже по лицам узнаю тех, кого лично совсем не знаю, но какая-то интуиция подсказывает: свои — те, с кем мне по пути. Нас тут всего-то на два направления: наша электричка идёт первой, а поезд по соседней ветке идёт через двенадцать минут после нас. И даже ужасно вообразить себе, как эта тьма народу вместе со своим багажом совсем скоро должна разместиться в двадцати вагонах, если поездные составы, конечно же, будут не укороченными до восьмивагонок в целях экономии электроэнергии, да и вообще для нашего традиционного отечественного глумления над народом.

    Как медленно тянется время, когда следишь за ним по секундной стрелке на циферблате! Вот уже и она влипла в вязкую субстанцию времени. Кант утверждал, что время, как и пространство — не реальный феномен этого мира, а всего лишь форма восприятия действительности человеком. То есть на самом деле ни времени, ни пространства не существует, просто нам, как существам ограниченным, удобнее постигать Вселенную, эту "вещь в себе", в пространственно-временном измерении. А чего это мы вдруг существа ограниченные? А того, что человек всю историю своего существования воюет за какую-то свободу, суетится по поводу своих прав, но никак не может вырваться из тесных рамок своих представлений и возможностей... Вот секундная стрелка нехотя дёргается: тик-так, тик-так. Ждёшь, когда же она так пройдёт целый круг... Да где же поезд?!

    И вот на моих глазах происходит следующее возмутительное происшествие, рисующее яркими красками наши железнодорожные порядки. Началась чехарда с посадкой пассажиров из "параллельного потока": на табло высветился их долгожданный маршрут, на кабине электропоезда — другой, вежливый голос с небес объявляет третий. Но ни в одном случае нет нашего. И слава Богу! Не дай никому потом вот так за секунды до отправления своего поезда узнать, что он сел не в свой поезд, а его поезд стоит за полверсты от того, в котором несчастный пассажир уже уселся и позволил себя хоть немного расслабиться.

    А в рядах "параллельного потока" наблюдается смятение и ропот. Доходит до того, что из задней кабины состава вытаскивают помощника машиниста и принимаются расспрашивать его о смысле жизни. Он отбивается, как может, и заявляет, что "поезд ваще идёт в парк!". Тут уж среди параллельных товарищей по несчастью разливается отборный и ничем не сдерживаемый мат. Через какое-то время вместо вежливого голоса с небес к "хражданам пасежирам" обращается земной, зычный — такой и без микрофона услышишь — и неопределяемого пола по тембру звучания. Этот голос сообщает, что нужная параллельным "ляктричка ужо отходить от платфхормы нумер семь".

    К мату добавляются вопли и стоны. Некоторые поверившие "таблу" пассажиры уже с грехом пополам разместились в вышеупомянутом поезде. Теперь же, когда на "подлом табле" высветилось: "В парк", они из этого поезда выскакивают и бегут на далёкую седьмую платформу. Кто-то обегает платформы через вокзал, а кому позволяет физическая подготовка, так те скачут прямо по путям. Есть и такие чемпионы, кто прыгает вовсе с платформы, перебегает пути, залазит на другую платформу и так далее до самого победного конца. Больше всего вызывают восхищения люди вовсе без какой-либо подготовки, проявившие в столь трудный час чудеса силы и ловкости. Так я вижу, как перепрыгивает через платформы мужчина с брюшком и одышкой, а ещё дальше бабулька в рюкзаком, который в два раза больше самой бабульки, резво преодолевает преграды из нагромождения рельсовых путей.

    Старики — самая страдающая публика на вокзалах. Им так трудно ориентироваться в многочисленных указателях и турникетах, нужно постоянно доставать и надевать очки, чтобы прочесть те или иные надписи, запоздало улавливать слабым слухом испаряющиеся сообщения, беспомощно вопрошая табло: "Куды бечь, милай?". "Милай" куда-то их направляет, но они через пару минут опять к нему возвращаются с тем же вопросом.

    Находятся такие пассажиры, которые берут инициативу в свои руки и занимают стоящий поблизости состав с таким видом, что он непременно должен пойти туда, куда им надо. Им орут в оба уха: "Да не идёт он туда!", но они хотят, чтобы он шёл туда. Они всем горячо доказывают, что он непременно пойдёт туда, куда им надо, и таким образом набивают вагоны приличной толпой единомышленников. Они смертельно устали, они хотят таким образом сами себя убедить, что первая фаза их мучений закончилась, и они заняли свои места в своём поезде, разложили оттягивающий руки и изматывающий нервы багаж на полки и под сиденья. И теперь им ничего не страшно. Главное, что сели. Машинист опускает пантограф, закрывает кабину и уходит на пункт оборота, но они всё равно галдят как при аутотренинге: "Щас поедем".

    Тут я вспоминаю анекдот, где на вокзале сначала объявили: "Поезд на Воркутю идёт по второму путю". Затем объявляющий сказал, что "поезд на Воркутю идёт по седьмому путю". Закончилось всё тем, что прозвучало сообщение: "Пока я с вами тут шутю, ваш поезд на Воркутю уже давно тю-тю". А наш вежливый голос с небес всё это время молчит. В такой ситуации вежливым голосом говорить, в общем-то, нечего. Когда матерящаяся и ревущая на все лады толпа обманутых и запутанных пассажиров в основной массе своей переместилась к седьмой платформе, то вежливый голос с небес предложил посетить "господам пассажирам" платные комнаты отдыха для VIP-персон и повторил сие заманчивое предложение на красивом и безупречном английском, словно здесь среди нас могли затесаться какие-то чистокровные лорды. Потные и измученные "господа пассажиры" с тележками и рюкзаками не преминули откликнуться на такое изысканное приглашение столь же чистым и безупречным русским матом.

    — Видать, что-то у них там заело, — предположил какой-то старик с рассадой огурцов в коробке из под магнитофона "Астра". — Там же у них робот сидит и объявляет. Перегрелся вот, должно быть. Солнышко-то вон как печёт, хотя и вечер уже.

    — У них всё ни слава Богу! — откликнулась бабулька со "станковым пулемётом". — На табле одно пишут, а на морде поезда — другое. Поди, пойми тут у них, где наша электричка.

    — Это не морда, а хвост: морда с другого конца.

    — А мне всё едино: что морда, что жопа, лишь бы на ней название нашей станции написали.

    Проходит ещё два века времени, хотя часы и врут, что всего-то полчаса. За эти полчаса все пути забиваются электричками, но на всех табло высвечивается одно и то же: "В парк... В парк... В парк...".

    И вот вежливый голос с неба вдруг объявил, что наш поезд под посадку... задерживается.

    — Примите наши извинения за доставленные неудобства, — заканчивает робот.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

 

 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ