заголовок ДЕНДРОФОБИЯ 

лист 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ

 

 

ДЕНДРОФОБИЯ

повесть

 

Лукоморья больше нет,

От дубов простыл и след, —

Дуб годится на паркет —

так ведь нет:

Выходили из избы

Здоровенные жлобы —

Порубили все дубы

на гробы.

В.С. Высоцкий

 

    Есть мнение, что после Венеции всё разочаровывает. Понятно, что после такой необычайной красоты привычная глазу обыденность уже не воспринимается красивой, а напоминает недостойные претензии на прекрасное. Но я не была в Венеции, поэтому меня пока не разочаровывает та красота, которую я вижу каждый день.

    А вижу я наш городской парк. Его основали после Великой Отечественной войны, в мае 1950 года на пятую годовщину Победы, как символ возрождения жизни, тогдашние школьники. Поколение моего отца. Они тогда учились в Городской мужской гимназии, где потом была музыкальная школа, а сейчас располагается ОВД. Я даже знаю, где растёт рябина, посаженная моим папой, и как найти клён, который посадил его старший брат — мой дядя. Ещё здесь остались старинные деревья, которые помнят моих прадедов. Потому что парк разбили на месте старинного сквера, который сильно пострадал при бомбёжках.

    Как хорошо, что кто-то позаботился, чтобы этот мир был красив даже после войны! А ты просто описываешь эту красоту, потому что такая красота не может остаться незамеченной живым существом. Даже в Райцентре нет такой красоты.

    Я знаю тут все стёжки-дорожки: какая куда выходит, как лучше пойти, чтобы выйти на ту или иную улицу. Мне нравилось в детстве выходить из парка на улицу Леонтьевскую, которую после революции зачем-то переименовывали в улицу Коммунара Драндулетова, но это название так и не прижилось — редкий случай в советской истории. Улица эта вымощена крупным булыжником — таких улиц полно в небольших городках России. Я любила шагать по этим гладким и круглым огромным камням, которые напоминали мне мозаику, потому что все были разного цвета и оттенка: розового, кирпичного, серого, кроваво-красного, белого, дымчатого. Особенно красивы были чёрные булыжники со светлыми вкраплениями. И нам, детям, даже в голову не приходило, что мы видим только малую часть камня, его макушку, а сам он почти весь погружен в землю! А в дождь и морозы булыжники становились блестящими и скользкими, отчего детям ещё больше нравилось бегать по ним в отличие от погруженных в свои проблемы взрослых, которые не замечали ни их многообразия, ни цвета, ни великолепной гладкости.

    На улице Леонтьевской открывался очаровательный вид из парка на дом с резными наличниками в конце, а сбоку шли заборы, из-за которых выглядывали заросли жасмина и сирени. Сказочное, гипнотизирующее своей красотой место! Как в волшебных стихах Александра Кушнера:

 

                             Евангелие от куста жасминового

                             Дыша дождём и в сумраке белея,

                             Среди аллей и звона комариного

                             Не меньше говорит, чем от Матфея.

 

    И вот всей этой сказке совершенно не шло название «улица Коммунара Драндулетова»! Хоть и был этот Драндулетов по брутальным мужским меркам героем: беспощадно расстреливал белую контру, а потом сама контра вздёрнула его на осине, как Иуду. Потому что был он когда-то в их белом строю, покуда красные идеи не затуманили его буйну голову. Его имя дали улице, к которой он вообще не имел никакого отношения — не жил на ней, не работал и даже есть подозрение, ни разу не ходил по ней. Но произошло какое-то неконтролируемое даже тоталитарной властью отторжение этого нового названия, как кровь иногда отторгает другую кровь при переливании. И тут уж никакая власть не в силах контролировать такой глубинный процесс.

    А Леонтьевской улица называлась аж с XVII века. Когда мы были детьми, в стране не было такой многочисленной эстрады, как сейчас. На весь Советский Союз гремели два имени: Алла Пугачёва и Валерий Леонтьев. И некоторым из нас казалось, что улица носит название в честь самого Валерия Яковлевича. Это было бы здорово, но на самом деле жил здесь несколько веков тому назад некий Леонтий, который виртуозно подковывал лошадей. А лошадь в те далёкие времена была что сейчас автомобиль. Вот и шли все к этому Леонтию, как в автомастерскую, поэтому и улица сначала получила название Леонтиева, а потом уж стала Леонтьевской. Красивое название! Звучит, словно прозрачная шёлковая лента струится и неслышно хлопает своими складками в воздушном потоке!..

    Здесь особенно хорошо летом в зной, когда парк «изумрудно мрачен». А как тут красиво золотой осенью, какая кроется во всём этом поэтическая атмосфера!.. И начинаешь понимать, что

 

                                   Непорочно наше богатство,

                                   Другая пора настала:

                                   Земля покрылась серебром,

                                   А золото пропало.1

 

    Поздней осенью, вопреки устоявшемуся мнению, что это — время смерти природы, становится ещё лучше, когда в безветрие деревья и опавшие листья словно бы спят каменным сном, когда природой можно любоваться, как драгоценностью. Когда «долги дни короткие, ветви в небе скрещены, чёрные и чёткие, словно в небе трещины»2. И уже снег скрипит под ногами, а деревья похожи на застывшие кораллы на дне морском. Но вот стая воробьёв резко сорвалась с ветвей, и... осыпалось хрупкое чудо!

    Люблю парки и сады. Не надо мне стандартных, как близнецы-братья, пляжей с одинокими пальмами, не надо зарослей бамбука — дайте мне сад из деревьев, которые растут в наших краях! Не знаю, на кого как, а на меня наши деревья оказывают какую-то своеобразную терапию: достаточно прогуляться по саду, парку или лесу, и уже чувствуешь себя так, словно тебе снова десять лет от роду.

    А какие парки в пригородах Петербурга! Классические регулярные со строгой симметрией плана и фигурной стрижкой деревьев французские парки Петергофа и Пушкина, и тут же с их геометричностью соседствует романтика пейзажных английских парков, где ничто не напоминает об участии человека в их создании. Парки Гатчины и Павловска, в которых можно заблудиться, как в настоящем лесу! Особенно мне понравилось, как романтично в Павловске названы некоторые аллеи: аллея Белого Султана, аллея Красного Молодца. Это ж как надо любить свои владения, чтобы давать тропинкам такие имена! Это ж вам не переулок Менгиста Хайле Мариама где-нибудь в глухой русской деревушке, к которой этот эфиопский Ильич имеет такое же отношение, как закон Мозли — к изящной словесности. Только у нас до такого могут додуматься.

    Я в детстве тоже давала имена дорожкам моего парка и всем врала, что эти названия придуманы не мной, а утверждены высочайшим указом в Министерстве садов и парков Советского Союза (не знаю, было ли такое министерство или нет на самом деле). Так в парке появилась тропа Золотого Жёлудя, аллея Каменного Цветка и дорога Учёного Кота (там на высоком дубе в самом деле одно лето любил сидеть в ветвях огромный кот). Кто сейчас вспомнит эти мои детские глупости?..

    Мой парк — это, конечно же, маленький ребёнок по сравнению с парками, которые составляют «жемчужное ожерелье» Петербурга, но в детстве он мне казался больше, чем вся Вселенная. Иногда мой маленький, замкнутый на самом себе, мир кажется мне больше всего остального мира с однотипными эмоциями и страстями. Говорят, если кажется — креститься надо. Я крещусь, но не помогает.

    Хотя булыжники на Леонтьевской улице мне не кажутся такими огромными, как раньше, и я не хожу по ним в гололёд, но всё-таки пока ещё замечаю их разные цвета. Ах, камни-камни, эти вечные жители Земли! Они так же лежали тут ещё при моих прапрадедах, их привезли сюда из-под Выборга, где они мирно дремали на побережье в доледниковый период, когда человечество ещё даже не планировалось Богом…

    Я думаю, что в России так много поэтов из-за её красивой природы, из-за её лесов и парков, посреди которых даже ленивый начнёт слагать стихи. Но обо всём по порядку.

    Началось всё с того, что нарушилось хрупкое равновесие природы, и её разбуженные силы обрушили гнев на Землю в виде разных непредсказуемых стихий и бурь. Они не прощают нам, что до сих пор «как в смирительную рубашку, мы природу берём в бетон»3. Некоторым из нас кажется, что только так человек может утвердить себя царём и хозяином природы, а на самом деле это — банальные проявления невежества и страха.

 

                                   Мы невежественны и ленивы:

                                   Жнем, но не сеем,

                                   Растений названий не знаем,

                                   Только восклицать умеем:

                                   О, Боже как тут красиво!

                                   Завтрак, обед и ужин,

                                   Чаепитие на полянке

                                   В окружении старых елей,

                                   Застывших в зеленых ливреях.

                                   На плечи наших лакеев

                                   Садятся райские птицы:

                                   Дятлы, сороки, синицы.

                                   Их музыка не пугает,

                                   К Баху они привыкли

                                   И нас они не боятся:

                                   Угощаются с наших тарелок.1

 

    И сколько бы люди не объявляли об окончательной победе над природой, как бы ни захлёбывались они в объяснениях самим себе окончательной «отмены» многих её катаклизмов, благодаря своему «гениальному вмешательству» и «поступательному развитию прогресса», а... природа-злодейка ка-ак вмажет миру очередным наводнением или снегопадами, с какими и до зубов механизированная Европа не справляется. Так что даже самый тупой понимает, что никакой победы над природой не было и в помине — и слава богу. Зато теперь природа то и дело даёт о себе знать более мощными катаклизмами во всей своей безысходности, на фоне которых человек слаб и глуп.

    Прокатилась в одно лето по нашим краям череда ураганов, каких никогда доселе не бывало на Северо-Западе России. Произошло это за два-три года до окончания ушедшего уже навсегда ХХ века.

    — Я в Казахстане такие ураганы видел, — говорил мой отец, который в юности облазил со студенческими отрядами многие комсомольские стройки. — Там это называли «черти кашу варят».

    Начало урагана, в самом деле, напоминало закипание какой-то бурды. Сначала воздух сковала гнетущая тишина, но вот от горизонта понеслась пыльная волна, как гонимый ветром сгусток грязно-жёлтого тумана. На город словно бы несётся гигантский локомотив, и нет никакой возможности отбежать с его широкого пути! Да и жалко бросать свой парк, дом, наконец, шкаф с платьями. Линия горизонта всё ближе и ближе, а в голове одна мысль: сейчас так жахнет...

    Ветер тем временем поднимает с земли весь песок, сор и прошлогоднюю траву, словно единое покрывало, и начинает его вытряхивать, придавая этой ткани причудливые очертания и формы. Густая пыль клубится и кипит, зловещий ветер гудит и усиливается, что становится по-настоящему страшно: временами кажется, что дом начинает раскачиваться под его порывами. Электричество в таких случаях сразу вырубается на несколько часов, а то и дней. Но без него даже спокойней, так как обязательно от ветра или провода перекрутятся, или столб упадёт.

    В форточку летом всегда вставлялась самодельная рамка с сеткой (пластиковых окон ещё не было и в помине), чтобы мухи не залетали, отчего рама не закрывается. Да этого и не требуется, потому что всё лето стоит удушающая, как говорил мой отец, «оренбургская» жара. Степная! И тот страшный ураган мало того, что пригнул макушки деревьев к земле, но ещё принёс сильную и непривычно быструю грозу, при которой беспрерывно сверкают ужасающие вспышки молний вперемешку с такими же беспрерывными и оглушительными раскатами грома. При этом ветер дует в окна, бьёт водой, вливая по ведру за один накат прямиком в мою форточку!

    Я, разумеется, прижимаю руками эту форточку, чтобы она не распахнулась совсем, и вдруг с ужасом ощущаю, что… ветер сильнее меня! А окно сотрясается и жалобно звенит под его напором.

    — Ма-ма! — шепчу я и невольно накладываю на себя крестное знамение, что, честно говоря, редко со мною случается.

    Но страшнее всего то, что я, в то время как все нормальные люди прятались в дальних углах своих домов от вспышек молний, оказалась вот так лицом к лицу со стихией! Хотя и через стекло. Смотрю и думаю, чего же в ней больше: леденящего кровь ужаса или притягательной поэзии? Поэзии, пожалуй, даже больше... «Не бойтесь бурь! — вспоминаю «Засуху» Заболоцкого. — Пускай ударит в грудь природы очистительная сила! Ей всё равно с дороги не свернуть, которую сознанье начертило».

    Кажется, что молнии бьют прямо в моё окно. Но мне уже не страшно, потому что я вижу во всём происходящем некий смысл:

 

                         И чтобы снова исцелился разум,

                         И дождь, и вихрь пускай ударят разом!

                         Ловите молнию в большие фонари.

                         Руками черпайте кристальный свет зари,

                         И радуга, упавшая на плечи,

                         Пускай дома украсит человечьи...

 

    Вдруг вижу, как в сквере за нашим домом ветром выворачивает мощный тополь, и он со стоном падает, задрав кверху растопыренные корни.

    — Батюшки-светы, что же это деетси-и, ой-ё-о-о! — причитает кто-то на первых этажах, а я с ужасом думаю, что будет, если так попадают и другие деревья.

    Но тут всё затихает так же быстро, как и началось, словно ураган специально прилетел, чтобы повалить именно это дерево. Куда-то внезапно исчезает ветер, дождь ещё какое-то время льёт, но абсолютно отвесно длинными и толстыми струнами воды. Деревья выпрямились параллельно потоку воды с неба и замерли, хотя только что ветер сгибал их в дугу, выворачивая листву наизнанку, отчего цвет кроны становился то светлее, то темнее, то вовсе напоминал живую мозаику.

    В глаза бросается, как эту вертикальную композицию из струн нарушает горизонтальный смычок мокрой дороги с чьей-то убегающей от ливня согнувшейся фигурой с натянутой на голову рубашкой.

    Дело сделано, дерево повалено, поэтому неприкаянная душа стихии сразу успокоилась, чёрные тучи уступили место более приятным глазу белым облакам. Я иду гулять и вижу множество дождевых червей на дороге после дождя, которые, как мне казалось в детстве, словно бы не вылезают из земли от ударов воды об неё, а выпадают на землю вместе с самим дождём. Они извиваются вперемешку с оборванными ветками плакучих ив, и проворные птицы рады такому «застолью». Никогда не бывало такого урагана раньше в наших относительно спокойных краях.

    — Уф-ф! — приходят в себя деревья, разгибаясь и стряхивая с выкрученных ветром ветвей капли дождя.

    В небе проступает яркая и чёткая радуга, а за ней бледной тенью и вторая.

    — Уф-ф! — присел наш мэр Арнольд Тимофеевич, когда рядом с ним рухнул старый дуб. — Однако!

    Дуб этот рос, бог знает, сколько лет около здания Горсовета или теперь просто Администрации. И упал аккурат в полуметре от новенького джипа нашего мэра.

    — Эдак он мог и на машину опрокинуться! — справедливо возмутился Арнольд Тимофеевич. — Непорядок.

    К концу дня стало известно, что в городе при урагане упало два старых дерева: тополь за нашим домом и этот дуб у Горсовета. Но в некоторых сердцах поселилась тревога. Тревога застучала в висках: «А что если?..» и переросла в некоторых умах в своеобразную фобию, которая уже не стучала в висках, а во всю мощь давила на мозги.

    Арнольд Тимофеевич совершил внеплановый объезд своих владений, в ходе которых вылезал около каждого дерева, испуганно обходил его со всех сторон, говорил что-то своей секретарше, та чиркала в блокнотик, и процессия катила дальше. Было принято высочайшее решение избавиться от неустойчивых деревьев во всём городе. К таковым были причислены стволы выше третьего этажа.

    — А если оно это, по кумполу кому упадёт? — риторически восклицал мэр.

    — Да с чего ему падать-то? Столько лет стояло, а тут вдруг упадёт, — слабо возражали единицы.

    — Вот ещё такой ураган налетит, оно и упадёт. Кому-нибудь того… По кумполу.

    — Эти ураганы и происходят от вырубки лесов, от загрязнения атмосферы, которую чистят деревья! — горячо вступилась за деревья учительница биологии Лидия Афанасьевна. — Деревья должны умирать стоя. Деревья могут жить от нескольких веков до трёх-пяти тысяч лет.

    — Каких веков?! Каких тысяч лет! Это уже не деревья, а сухари. Полвека постояли и будя.

    — А как же Летний сад стоит уже около трёх веков? Он ведь даже Блокаду выстоял: люди замерзали, но деревья не тронули даже на дрова. А как же вековые липы Александровского сада…

    — Вот вам попадёт по кумполу, а я отвечать должен, так что ли! — обиделся Арнольд Тимофеевич.

    — Зачем во время урагана стоять под деревом?

    — Да мало ли зачем? Встанет человек пописать, а дерево ему — хрясь! По кумполу... У меня и вовсе машину чуть не раздавило!

    — Так не ставьте машины под деревья. У нас места предостаточно для автостоянок. Эх, велика Рассея, а автомобилину свою поставить некуда, да? Вот непременно надо под дерево какое-нибудь приткнуть!

    Но это были единичные голоса, большинство же отнеслось ко всему этому по схеме «начальству видней». Сначала мэр вырубил всё в радиусе двухсот метров от здания своей Администрации. Сбрил, как ненужные волоски на теле, вековые деревья вокруг главной эспланады города, чтобы ни одна ветка, ни один листок больше не упали на его авто. Остались только фирменные голубые ели у мэрии, как символ власти. Как ели у кремлёвской стены. Слава богу, хоть на них не поднялся топор Арнольда Тимофеевича.

    Топоры и бензопилы работали два дня без умолку, после чего их владельцы получили хорошие барыши и разъехались по другим халтурам. Приезжаю я вечером с работы и вижу, что половина сквера за моим домом вырублена. Поднимаюсь на свой этаж и реву. Никому об этом не говорю, вот только вам сейчас, потому что, боюсь, что не поймут — назовут соплями старой девы. Как же теперь, думаю, будет петь соловей мне по весне. Он всегда сидел в густых ветвях огромной осины, а теперь... А теперь на поваленном дереве сидят и матерятся мужики: спорят про вступление России в Торговую палату. Словно бы вся эта ситуация говорит мне: «Мат послушаешь вместо соловья, а то ишь цаца какая! Соловья ей, стерве, подавай!». Именно так и скажут мне сурьёзные люди из нашей мэрии, если я вздумаю вякнуть что-нибудь про песни маленькой и неказистой на вид птички.

    На торце пней белеет чистая здоровая древесина. Кто теперь будет задерживать выхлопные газы и пыль с дороги? Где я теперь увижу картину Шишкина «Дождь в дубовом лесу»? Где услышу, как «идёт-гудёт Зелёный Шум, Зелёный Шум, весенний шум!», когда лёгкий ветерок весело треплет шевелюры деревьев. В альбоме. Я смотрю на репродукцию знаменитой картины Рылова в альбоме пейзажей, и мне становится совсем горько.

    Чему же ещё обрадуется живая душа, как не созерцанию чистой, совершенной и беззащитной природы? И не её ли повсеместное исчезновение и уничтожение так ожесточает современного человека? Она ведь не равнодушная, хоть так считал Пушкин, а разумная и живая, и человек перестаёт быть её частью. Он неразумен и мёртв настолько, что уже не замечает вокруг себя её красоты. Боры и чащи, не знавшие топора, где прячутся живописные озёра с необитаемыми островами — как мало становится на истерзанной нами Земле таких мест!..

    Некоторые жители нашего городка, ещё в советское время приученные следовать любой глупости власти, принялись валить деревья на своих участках, да с таким энтузиазмом, что не обошлось без травматизма. На Балканской улице валили вековой дуб, но дуб стоял до последнего, как крейсер «Варяг», так что его, в конце концов, решили дёрнуть тягачом. Дёрнули так, что снесли заборы с трёх участков, сместили дом с фундамента и повалили веранду у соседнего, где в это время безмятежно чаёвничали какие-то старушки.

    — Завалили-таки, — вытирал счастливый хозяин участка пот с лица, как былинный богатырь после битвы с каким-то чудищем.

    Но потом очень расстроился, узнав, что мэрия не станет платить ему за поломанный забор и строения. А он-то думал, что это официальный приказ был валить деревья, за выполнение которого хоть что-то полагается, но как всегда вышел полный облом.

    Вскоре пошёл слух, которого я больше всего боялась: у мэра зачесались руки на мой чудесный парк. От листопада, понимаешь ли, много грязи, а с дворниками у нас разделались ещё в начале 90-ых. Да тополиный пух, понимаешь ли, провоцирует у народа аллергию и всё такое прочее...

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

____________

1 отрывки из произведений Вадима Сидура

2 стихи Н.Н. Матвеевой

3 слова из стихотворения С.А. Есенина "Я усталым таким ещё не был..."

 

титул

 

 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ