САЙТ Натальи Горской

сборник рассказов ДЕРЁВНЯ

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ

 

 

ДЕРЁВНЯ

 

— Вот у вас там, за Уралом...

— Нет, это у вас — ЗА Уралом!

(из беседы москвича с сибиряком)

 

   "Дерёвня" — так называли на нашем Заводе, тогда ещё в городе Ленинграде, провинциалов. А поскольку вся Россия за пределами Москвы и Северной столицы — это провинция, периферия, глубинка, то данное прозвище прилеплялось ко многим. И эти многие очень болезненно переживали по этому поводу и даже придумывали себе целые легенды, в которых они представляли себя исключительно коренными москвичами и ленинградцами. Прямо, как шпионы какие-то в своей же собственной стране!

    То есть дерёвней этой называли не деревню как таковую в смысле формы поселения, отличной от городской, а вообще всех, кого "угораздило" родиться или прописаться не в Москве или Питере. Так что "дерёвней" этой совершенно спокойно могли обозвать уроженца хоть Ярославля, хоть Красноярска. И кто озвучивал эти "обвинения"! Те же "горожане липовые".

    — Понаихалы тута усякия инохородния! Вот я — корэнная ленинхрадка! — говаривала, мило и неподражаемо перемешивая малоросские обороты речи с русским языком, наша инспектор отдела кадров Ганна Опанасовна Лоханко, которая одно время даже любила, чтобы её называли Анной Афанасьевной Лоханкиной, пока не грянула мода на самостийность и незалежность Украины-сестры.

    — Худы ни плюнь, а поусюду дерёуня ходить! — возмущалась она до глубины души. — Под хультурных замасхировались и ходют, думають, шо нихто ихь, хадоу (это она так произносила слово "гадов"), не увидить. Нахалы-нелегхалы!

    — Я из города, городская я! — оправдывалась наша лаборантка Алиса из Тихвина, которая всегда очень эмоционально реагировала на такие обвинения, отчего всем нравилось её дразнить. Ведь ответ на обвинение или какое-либо прозвище всегда создаёт какую-то ниточку к душе человека, как у куклы-марионетки, за которую многим потом не раз захочется дёрнуть, чтобы вновь и вновь увидеть реакцию обиды, а недостатка в кукловодах никогда не наблюдается.

    — Да какой же это город, дерёвня?! — возмущались "коренные", поражённые бациллой ксенофобии. — Тоже город нашла!

    — Нет, город! Город! — рыдала Алиса из древнего русского города. — Это же Тихвин, а не Мухосранск какой-нибудь!

    Как говорится, "много лет боремся друг с другом за равенство, позабыв про братство", и всё никак не добьемся справедливости при распределении недостатков. Все эти вопли "понаехали тута, панимашь ли!" в России звучат повсюду. Вряд ли в Нью-Йорке или в Париже вы такое услышите, а у нас в "нездешности" обвинят кого угодно и где угодно: деревенского — в городе, а горожанина — в деревне. И не надо заблуждаться, что в русской провинции слишком уж благодушные люди живут, которые всех встречают хлебом-солью, даже если гости без приглашения в их дом ломятся. То ли шпиономания НКВД так на людей повлияла, то ли острое чувство ревности, что "наша пайка вот этой приезжей харе" достанется. В Москве я не бывала, поэтому не знаю, какими голосами там произносят сие заклинание, но вот в Питере почему-то это "понаехали тута!" часто произносят с акцентом говора какой-то тоже весьма далёкой от него местности. Ни разу не слышала, чтобы обладатель типично петербургской речи такое произнёс. Всё это наводит на комичную мысль, что если подобные настроения есть где-нибудь, скажем, в Малороссии, то звучат они там непременно с чеканным петербургским или акающим старомосковским произношением, хотя такие отличия в питерской и московской речи уже, к сожалению, практически исчезли.

    Довольно-таки трепетно у нас всегда относились к выходцам из Выборга или Калининграда, потому что они... ближе к западной границе даже чем сам Ленинград! Почти Европа, а всё что восточнее — дерёвня дерёвней!.. Русское западничество — страшная болезнь. Некоторые так на него "западают", так "подседают", что даже в общественный туалет ходят лишь в том случае, если там написано не просто "туалет", а "WC".

    А я по простоте своей деревенской всегда совершенно искренне говорила, что я из самой обычной деревни. Как человек, выросший на природе, я-то знаю, что в природе этой всё развивается постепенно, и как любой сильный зверь рождается на свет беспомощным и слепым детёнышем, так и любой огромный город начинается с нескольких дворов. Само слово "город" является производным от слов "ограда", "огороженное место", позднее — просто огород, сад. То есть, всё то, что имеет обозначенную оградой границу. В разных странах городом называют самые разные формы поселений. Например, в Дании городом уже считается поселение в 250 человек, а в Японии звания города достойны только скопления людей от 30 тысяч человек и выше. Жители Нью-Йорка или Мюнхена совсем не ощущают себя провинциалами, хотя это и не столицы. Тогда как Москва является единственным непровинциальным городом России, где всё остальное — "дерёвня", село, провинция.

    Такие вот странные и колоссальные расхождения во взглядах и ощущениях у жителей разных стран. В Европе или Америке ни у кого язык бы не повернулся огромный областной центр вроде Екатеринбурга, Перми или Челябинска, в каждом из которых живёт около или даже больше миллиона человек, назвать провинцией. У нас — запросто.

    Деревня возникает очень быстро — город отстраивается годами. Москва ведь тоже не сразу строилась: была и она когда-то деревней с огородами на месте Красной площади. И вообще горожанин менее приспособлен к жизни, поскольку город — это недавнее изобретение цивилизации по сравнению с той же древней, как и сам мир, деревней, и человеку в городе до сих попейзажр трудно освоиться. Ещё я знаю, что если человек живёт в городе с населением более миллиона человек, то он проживёт на пять лет меньше жителя небольшого населённого пункта. Поэтому жителям мегаполисов всегда сочувствую, а не завидую.

    Деревня не просто имеет право на существование, а должна быть. Она даёт урожай, она кормит страну. Россия когда-то до революции, говорят, полмира хлебом кормила. А если глупый ребёнок высмеивает родителей, которые его кормят, то он ничего не обнаруживает кроме дурного воспитания и катастрофического незнания жизни, которая рано или поздно даст ему пинка.

    Кому-то жизнь в городе кажется продвинутой и цивилизованной, а обитателям провинции приписывается дремучесть и отсталость. Хотя есть и такие, которые как раз городское существование считают приземлённым и бездуховным, а жизнь в деревне им представляется поэтичной и... почти неземной. Кто-то из старшего поколения рассказывал мне о таком явлении, как "феномен Колымы", который заключался в том, что в годы сталинских репрессий на Колыму были сосланы все умнейшие и просто думающие люди России, поэтому там в результате такого вот невольного "естественного отбора" возникла своеобразная интеллектуальная цивилизация, которой уже не было и не будет в остальной России. Тем не менее, Колыма у многих ассоциируется с отсталостью. А столичный бомонд якобы олицетворяет собой продвинутость, хотя иногда ужасает и душит своей пошлостью и плоскостью.

    Когда городской человек едет в нашу деревню, его напутствуют приблизительно такими словами: "Смотри, не одичай там — они ж там до сих пор по ветхому завету живут". Когда деревенского снаряжают в город, то учат: "Смотри там в оба! В городе такие нравы, что закрутят, мозги запудрят — не успеешь и опомниться!". То есть, обе стороны считают друг друга в некоторой степени опасными для себя. Как обычно и бывает, если случайно сталкиваются два незнакомца.

    Мои же признания, что я "с дюрёвни", шокировали до глубины души "коренных" ленинградцев-петербуржцев, которые столько сил потратили на замену образа "нелегала" имиджем жителя Северной столицы, что тут вдруг находится какая-то дура, которая так спокойно признаётся в таком страшном "преступлении". Они-то грызлись меж собой, что кто-то из них родился за две или три тысячи вёрст от Москвы, а кто-то — всего на тысячу, и этот, который всего за тысячу, имел больше прав называть себя почти москвичом или ленинградцем. Они орали в ужасе: "Нет!!!", когда кто-то "разоблачал" их хоть в малейшей деревенскости. Орали так, словно их обвиняют, по меньшей мере, в том, что они когда-то проституцией занимались. Хотя современные жрицы любви теперь вообще не оправдываются в своих похождениях, если их разоблачают, а как раз сами выставляют их как главную свою заслугу.

    То есть некоторые из этой закомплексованной публики очень уж остро чувствовали себя этакими негритятами, которые посмели пролезть в общество белых людей в эпоху, когда в США белые и чёрные американцы даже раздельно в школе обучались. Доходило у них всё это до какой-то странной болезненности: ничем нельзя было их так обидеть и расстроить, как обвинениями в принадлежности к этой самой "дерёвне".

    И вот на фоне всей этой непрекращающейся битвы я ка-ак ляпну о своём деревенском происхождении, так они все аж в ступор какой-то впадали и даже объединялись между собой, как объединяются заклятые враги под действием угрозы мирового катаклизма. Слова мои для них звучали как ересь в Средние века. Иные "коренные" меня даже жалели и принимались успокаивать, что дела мои ещё не так уж плохи.

    — Наташа, ты шо жа такое хутаришь-та? Ты сувсем вже, да?! — ужасалась та же Ганна Опанасовна и начинала утешать меня: — Ты ж не из дерёуни, а из посёлку хородскохо типу.

    — А какая разница?

    — Ох, Наталья, до чехо ж ты дремучая! Як ти не урозумеишь, якая разница?! — хваталась за сердце Ганна и принималась объяснять мне преимущества статуса посёлка городского типа по сравнению с деревней. — Це ж ты почти хорожанка! И потом ты жа из Ленинхрадской области! Це ж соусем не то, шо откудова-нибудь из Усть-Пердянска якова-нибудь.

    — Вот-вот, — смеялась наша уборщица Антонина Михайловна. — У меня соседи по коммуналке — муж и жена — тоже на этой почве день и ночь грызутся. Он из Мухосранска сюда прискакал, а она из Усть-Пердянска прибежала, вот и спорят теперь до хрипоты, кто из них больше имеет прав считать себя ленинградцем.

    — А у меня знакомая супружеская чета точно так же друг друга презирают, — делился своими наблюдениями бригадир Чайкин. — Он из Подмосковья, она — из Ленинградской области. Орут друг другу: "Да если бы не я, так бы и гнить тебе в твоей дерёвне!.. Да я за тридцать километров от Ленинграда родилась!.. Зато я за пятьдесят километров от Москвы обитал!..". Я не понимаю, как они семью-то сумели создать на почве такой идейной ненависти.

    — Ну-у, сказал! — усмехался инженер Лапушкин. — Так обычно самые крепкие семьи и создаются — связка крепче цемента. Да что там семьи — целые государства на такой почве объединяются!.. А ты, Наталья, не шокируй так Ганну: она пять лет с нелюбимым человеком в законном браке маялась, чтобы только в пределы Ленобласти попасть.

    — А на фига? Ну и что, если человек не из Ленинградской области? — продолжала я их дразнить своей тупостью.

    — Так це ж самая шо ни на есть лядащая лимита, а ты — почти ленинхрадка, тёмной ты чоловик! — завидовала мне, что ли, "коренная ленинградка" Ганна.

    — Да не ленинградка я и не горожанка, а всю жизнь живу в деревне, — настаивала я с идиотическим упорством, чтобы окончательно их добить. — Это она до войны была городом, но во время войны население истребили, а оставшихся в плен угнали. А уже после войны многих гоняли в наши родные лагеря "за измену Родине во вражеском плену", и статус города отняли по причине малочисленности населения. И вообще, из окрестных лесов на руины вернулись немногие, так что город пришлось заселять заново. Новыми людьми. Хотя я не слышала, чтобы в рассказах старшего поколения звучали такие слова, что когда они приезжали сюда, то им говорили наше фирменное "понаехали тут, панимашь". Потом население, невзирая на различные препоны со стороны "великой политики", снова разрослось до десяти тысяч жителей, и ей решили вернуть этот самый статус. А сейчас она опять вымирает и разбегается в разные стороны в поисках прожиточного минимума, но нынче и статус-то отнять уж некому: все инстанции, которые раньше этим занимались, расформировали, переформировали, реформировали или как там теперь это всё называется. Потому это самая обычная деревня, где весной распускаются настоящие подснежники, цветут яблоневые сады и поют птицы.

    — Та як жа так?! — инспектор доставала валидол, начинала плакать и всем говорила: — Товарищи-храждане, та эта Хорская мине скоро у мохилу захонить своим зуверством.

 

разделитель глав

 

    Почему так получилось, что "деревенщина", "село" и даже "колхоз" у нас стали словами ругательными, синонимами отсталости и недоразвитости, символом невежества и чего-то отжившего? И не только в России, надо заметить. А просто жизнь и работа в деревне и на селе — это каторжный труд. Труд нужный для страны, для того же города, но имеющий статус какой-то крайней непрестижности. Это труд, который отнимает слишком много сил и времени, чтобы интересоваться чем-то другим. Например, в некоторых деревнях до сих пор родители не допускают детей к школьной учёбе, так как нуждаются в помощниках по работе в поле, при уборке и обработке урожая, по уходу за скотом. В советское время на поля страны гоняли и работников НИИ, и тех же школьников, и студентов. Месяц такой работы навсегда отпугивал их от сельской жизни, но героизма к её титаническому труду так и не прибавил. А сейчас жизнь в провинции и подавно всё чаще расценивается как наказание, как признак крайней неудачливости.

    Принято считать, что все провинциалы должны испытывать так называемые провинциальные комплексы, которые непременно проявляются на фоне НЕпровинции в виде разногласий с цивилизацией. Что испытывает непровинциал при столкновении с провинцией — культура как-то умалчивает. Наверно, не меньшие комплексы и разногласия, которые культура трактует уже как праведный гнев. Ещё почему-то принято считать, что в небольших населённых пунктах живут простые люди, а в большом городе — соответственно, сложные. Но тоже пока люди. Что же означает сложность и простота в представлениях того или иного человека? Кто-то простоту понимает как примитив, а кто-то говорит, что всё гениальное просто, в то время как сложное часто маскирует собой... пустоту. Ещё иногда говорят: будь проще. Но многие ведут себя не проще, а простецки, распущенно, даже разнуздано. Потому что они именно так понимают это "быть проще". В то же время принято считать, что именно горожане держатся проще и раскованней в различных ситуациях, тогда как жители провинции более зажаты и напряжены.

    Ещё в России есть такое понятие, как интеллигенция. Интеллигент — это особый сорт людей, имеющийся якобы только в России, так как в других странах никто не заморочен ими быть. В нашей же стране это такой человек, который постоянно носит в себе некую боль за свою страну, за ошибки власти и недоразвитость общества, с врождённым чувством стыда и совести. Сейчас таких считают почти больными, так как повсюду пестрят лозунги с призывами жить легко. Без комплексов, так сказать. Но интеллигенты всё же остались. И принято считать, что живут они только в городах, а в "дерёвне" их не может быть по определению. Даже если сельский житель и обладает всеми вышеперечисленными качествами, но не живёт в городе, не учился в университетах, то ему отказано в праве считаться интеллигентным и культурным человеком.

    Но всё это — на взгляд города, а взгляд "дерёвни" на положение вещей сегодня неизвестен, так как... им попросту никто не интересуется. Обитатель нашей неприветливой провинции в столице начинает чувствовать себя букашкой, попавшей в шкатулку с бриллиантами: в это море огней, где сверкает и переливается буквально всё! И это после мрачной России, где тусклое электричество работает с перебоями, а после десяти вечера местами его вообще отключают до утра, так как "нормальным людям после десяти электричество ни к чему". Житель провинции бывает зажатым как раз в городе, где так мало личного пространства и совершенно нет возможности остаться наедине с собой. Это в деревне можно рано утром идти по улице в полном одиночестве и слушать трели соловья, а в городе на улицах: люди, локти, колени. Всё это постоянно двигается, пихается, брыкается. Это в деревне прижавшиеся друг к другу мужчина и женщина — интимные отношения, а в городе это — вагон метро, эскалатор, толчея на улице, в магазине, в сберкассе. Провинциалы редко подходят на улице близко к собеседнику: незачем. В провинции можно через улицу друг с другом спокойно разговаривать. Никто не мешает и сами говорящие никому не мешают — кругом ни души. А в городе попробуй вот так через улицу спросить: "Как здоровье тёти Маши?". Не доорёшься сквозь рёв машин и гвалт толпы.

    Иногда можно со стороны видеть такую картину: к жителю деревни горожанин подходит всё ближе и ближе, чтобы о чём-то спросить, а тот каждый раз отодвигается, как однополюсный магнит, как человек, который лучше видит другого человека с расстояния. Ему непонятно, зачем так сокращать расстояние между собеседниками, когда кругом столько простора бескрайней страны! Горожанин кажется ему близоруким, который может только впритык рассмотреть собеседника. А горожанин не понимает, почему провинциал так далеко стоит при разговоре: ведь между ними так и норовят прошмыгнуть бегущие куда-то мимо люди, автомобили, поэтому надо сократить это расстояние, чтобы уж ни одна тля не пролезла. И вот люди так устроены, что готовы объявить друг друга странными и даже неадекватными только на основе этих расхождений в восприятии пространства и понимании своего места в нём.

    Провинциалу в городе в самом деле неуютно и тесно, его личное жизненное пространство здесь постоянно словно бы хочет расшириться, но его тут же обрубают: "Куды ты прёшь не в свой поток, кылхозник! Шаг вправо, шаг влево — стреляем без предупреждения, село!". Город с его точки зрения не растёт, а громоздится, что не одно и то же. Что это за рост: дома — нос к носу, жильцы чуть ли не на голове друг у друга сидят? Разве так растёт дерево? Оно расширяется, разветвляется вширь, в разные стороны. А тут словно бы специально карлика растят: накрыли его сверху ящиком, вот и получился урод — вместо красивого и раскидистого дерева получился конгломерат из пожирающих друг друга ветвей-змей по форме этого ящика. Теснотища страшная! И это в такой-то бескрайней стране, как Россия, где столько земли! Где живёт этот странный и весьма немногочисленный (для такой-то территории) народ, который умудряется столько веков удерживать за собой эту махину, эту бескрайнюю страну!..

    И тесный город среди этих просторов кажется безумием. Никто не понимает, зачем за его пределами так много совершенно безлюдного простора, а тут миллионы человек добровольно сбиваются в эти тесно переплетённые клубки улиц, тротуаров, коридоров? Дома переполнены жильцами всех видов, вплоть до крыс и тараканов, всем тесно, все начинают неприкрыто друг друга ненавидеть за этот противоестественный перекос необходимого любому живому существу личного пространства.

    Говорят, если к собаке на поводке приблизиться на два-три метра, то она уже может за это покусать: вы вторглись на территорию, которую она считает своей, личной. Она ей нужна, потому что таковы размеры необходимого ей для нормальной жизнедеятельности пространства. Россиянина же могут запихнуть в коммуналку, где помимо него живёт ещё шесть семей лающих соседей, а очередь в туалет занимают ещё с вечера, и никому не интересно: почему же люди в таких условиях так быстро становятся похожими на цепных собак.

    Жителя России в глубине души постоянно гнетёт вот это смутное непонимание, почему его постоянно запихивают в такие тесные условия существования, когда вот же она — огромная до безумия, безмерная, безграничная его страна! Ему так постоянно и говорят, что это именно его страна, и он тут — хозяин. Но стоит ему только протянуть руку к этой своей стране, как он тут же "получает по лапам": не хапай — не твоё! А чьё?

 

разделитель глав

 

    Что сегодня известно о современной российской провинции, о русской деревне, о нашей периферии? Последний и самый заметный фильм о нашей провинции — "Маленькая Вера", как это ни странно покажется. События в нём разворачиваются в маленьком портовом городке где-то на окраине империи, тоже с какими-то огородиками, с отсутствием своих учебных заведений для молодёжи — главная героиня собирается ехать в другой город поступать то ли в техникум, то ли в ПТУ. Практически все советские граждане тот фильм смотрели, а если и не смотрели, то и без этого наизусть знают его сюжет. Фильм этот до сих пор значится, как "первая советская кинолента, где (более-менее откровенно) показан половой акт". И вот эта шумиха вокруг этого "первого советского полового" как-то тогда отвлекла от того факта, что в фильме показана именно российская провинциальная жизнь. Эта самая жизнь на взгляд создателей фильма жалка и убога, герои и того хуже: таких героев ни то, что своими родственниками не захочешь видеть, но и в одном подъезде побрезгуешь с ними жить. Издёрганная и грубая мамаша-истеричка, увязшая в невыносимом быту по самые брови. Папаша-работяга, но зато такой беспросветный алкаш и дебошир, что и не рад будешь рубль у него одолжить с его трудов. Дочка-шлюшка, размалёванная, глупая и шумная, как любая глупость. Целей и стремлений у неё никаких нет, учиться и развиваться охоты нет, озабочена только тем, как бы под кого лечь — для этого дела у неё всё, что нужно, развито. Сын-неврастеник, правда, уже не пьяница, как отец, а хорошо образован, но зато циничен и жесток, так что начинает казаться, что лучше бы уж был пьяницей. Сын, кстати, уже москвич — сумел-таки вовремя удрапать в столицу, честь ему и хвала за это! — и якобы именно это обстоятельство и позволяет ему остаться более-менее человеком на фоне остального быдла. Людмила Зайцева, исполнительница роли матери, потом много лет спустя в одном интервью скажет, что создателям картины не хватило любви к своим героям. Не хватило любви, чтобы понять их, а не приговаривать безапелляционно к недочеловекам, которым уже никто и ничто не поможет.

    Это была, пожалуй, последняя советская картина о нашей провинции. И это был первый фильм, который показал, насколько творцы нашей современной культуры не понимают и где-то ненавидят и побаиваются Россию за пределами Садового Кольца. Словно бы москвичи куда-то от Москвы заплутали, отошли от неё на пару километров, увидели, какая там жизнь, испугались и бегом назад, в вотчину, экранизировать всё то, что они в этой неведомой стороне увидели. Словно предупреждение какое потомкам оставили: "Не ходите вы в эту Россию, не суйтесь вы в неё! Она ведь такая и есть как в наших кинах: дикая, свирепая и тупая. Мы вот сунулись по глупости, да чуть и не сгинули там, в России-то этой, великой и ужасной!".

    И дело даже не в том, что некоторые критики трактовали этот фильм, как "вот что-де со всеми нами сделала советская система" — советскую систему тогда винили во всех бедах, как мужчины-алкоголики обычно во всех бедах винят своих баб, — и не в том, что после Перестройки этих самых "маленьких вер" стало ещё больше, что обитали они не только на провинциальных танцульках, а было их полно в любом столичном бомонде, в каждом ночном клубе мегаполиса. Дело в том, что провинциалам тогда словно бы было отказано в праве считаться нормальными людьми.

    Потом были такие фильмы, как "Брат", "Брат-2" и прочие подражания этой теме. Там "дерёвня" как таковая не показана, но главный герой — провинциал, который тоже драпает в большой город. У этого сверх всякой меры героического героя всё та же придурковатая мама — это на взгляд создателей картины. А на взгляд рядовых зрителей, не принадлежащих к высокомерно рассуждающей о людях столичной богеме — несчастная баба, одна вырастившая двух здоровенных лбов, которые совершенно к ней равнодушны, не собираются заботиться о ней в старости и относятся как к кухне, на которой всегда можно пожрать и уйти, даже не помыв за собой посуду. Постоянно напоминается, что он — герой, что он "на фронтах за страну кровь проливал", но сама страна при этом ему глубоко безразлична. Он не собирается её обустраивать, не задумывается даже, что с ней будет дальше. Было бы где переспать, поесть-попить, а остальное всё — туфта. Жить он может вообще где угодно и как угодно: хоть на кладбище, хоть в захламлённой каморке при музее — прямо-таки не человек, а мечта нашего отечественного ЖКХ! Он не то чтобы, как в 70-ые годы стали говорить, "к земле не привязан", он вообще уже ни к чему не привязан: ни к дому, ни к семье, ни к родному городу. И это отсутствие каких-либо привязанностей выдаётся за настоящую свободу первого героя-пофигиста, и пофигизм этот показан как норма. Ему всё "по фигу": стрелять, убивать, служить, не служить, жить с одной женой, с другой, со своей, с чужой — всё как не фиг делать. Намекается, что в новой России именно таким и должно быть: закрыться в себе, как клещ, ни на что не реагировать и ждать, когда появится случай впиться в чью-то жилу.

    Фильмы о таких крутых мальчиках просто смешат: какие-то крепыши весь фильм гоняются за какой-то школьницей, дочкой своего бывшего подельника, который банк грабанул, но с ними не поделился. И есть зритель, который думает: "О-о, крутые!". А я только вижу, как они смешны, ничтожны и слабы. В чём их "крутизна" заключается — не понятно. Если бы они свою улицу заасфальтировали или родную школу отремонтировали бы — это было бы на самом деле круто и по-мужски. А так, более бессмысленных и бесполезных существ и представить-то себе трудно.

    Ещё в середине 60-ых годов был снят фильм "Председатель" в Михаилом Ульяновым в главной роли. В этом фильме главный герой тоже приходит в свою деревню после войны, он тоже изранен морально и искалечен физически, как и любой побывавший на фронте, но он не зациклен на своих ранах. Ему некогда: надо обустраивать такую же искорёженную и израненную "мирную" жизнь, которую назвать мирной можно только условно. Он понимает, что предстоящая титаническая работа будет ничем не легче войны — на селе ведь так до сих пор и говорят: битва за урожай, война за озимые, сражение с заморозками на полях. Он резок и груб, он орёт и конфликтует, наживает себе кучу врагов, но он — живой! Он не пассивный и равнодушный наблюдатель, отбежавший от этой ужасной жизни куда подальше в сторону и дающий оттуда свои оторванные от реальности советы, а всё чувствующий, переживающий за этот маленький клочок родной земли всей душой человечище. И вот этой кровоточащей за свой край живой душой он всем так и симпатичен до сих пор! И именно это сглаживает в нём все негативные черты, потому что он не бежит от этой непростой жизни, а ведёт себя как просто нормальный мужик, как, в общем-то, всегда и вела себя настоящая мужская природа: делает эту жизнь такой, чтобы в ней можно было в самом деле жить, а не выживать, обустраивает её. Не за день и не за год, но всё же чахлое, почти полуживое село превращается в молодой и развивающийся посёлок.

    И вот парадокс: современная российская провинция нуждается именно в таком герое, которого играл Михаил Ульянов, а жизнь предлагает ей сегодня только таких вот "братьев": равнодушных, безразличных, инфантильных суперменов словно бы без рода и племени. Сильных и местами даже мускулистых, но сила эта употребляется только на разрушение страны, своих соотечественников и самих себя. При этом они ведут какие-то совершенно неорганичные для своего уровня развития и образа жизни разговоры о какой-то правде, в которой "вся сила", и каждый уверен, что эта неуловимая правда находится именно на его стороне. Потому что правда для них — это то, что выгодно для конкретного героя в конкретный момент. И вопреки их словам сила для них всё же заключается в кулаках, а не в какой-то там правде, которую никто из них так и не увидел. И каждый отстаивает эту свою конкретную правду-выгоду исключительно "силовыми методами", так что вернее было бы сказать, что не "сила в правде", а "правда в силе": кто кому мурло начистил, тот и прав — вот она извечная формула удалой молодецкой "правды".

    В нашей современной рекламе эталоном "настоящего мужчины" выставляется то неумеренно потребляющий пиво крепыш с утонувшими в опухших скулах глупыми глазками, то вдруг он срывается на борьбу за здоровье и начинает так же неумеренно, как ещё недавно "квасил", лакать кисломолочные продукты с какими-то полезными бактериями или повышать свою потенцию для смутных целей. А России за пределами двух столиц нужен совсем другой тип героя. Но героя этого нет, и не предвидится.

    Всё чаще его отсутствие некие хлюпающие голоса пытаются объяснить тем, что народ, дескать, таким сделали проклятые большевики, нэпманы, сионисты, Коллективизация, война, алкоголизация, сухой закон, Перестройка, капитализация и прочая, и прочая, и прочая. Как говорится, нужное подчеркнуть: выбери достойную тебя причину и спихни на неё вину за то, что ты получился таким недоделанным. При этом как-то не учитывается, что народ, который можно "сделать" тем или другим с помощью того да этого — не народ. Такой "народ" не просуществует и года, не говоря уж о многовековом его пути. Но если история русского народа насчитывает столько столетий, то, надо полагать, русский народ не из тех, кого можно "сделать таким да этаким". Вспомните "Вишнёвый сад" Чехова, в котором героев не коснулась ни Коллективизация, ни Перестройка, но как они похожи на нас нынешних: безучастных, пассивных, болтливых, каких-то словно бы отрешённых и от России, и от жизни. Они так же много говорят о любви к своему родному дому и саду, как мы обожаем "при свидетелях" заливаться о любви к своей стране. Но при этом сад их... гибнет! Саду грозит продажа за долги и полное уничтожение. Можно было бы найти источник дохода, найти применение вишне, которую когда-то "возами отправляли в Москву и Харьков", можно было бы начать вести дела, самим освоить управление хозяйством — других-то дел у героев всё равно нет! — но домом практически никто не занимается кроме дряхлого старика Фирса, который как верный солдат до конца остаётся с ним. Поместье, усадьбу надо спасать, надо что-то делать!.. Они это всё сами видят и знают, но... продолжают только говорить о своей любви к этому чудесному вишнёвому саду и ничего не предпринимают для его спасения. Продолжают тратить последние деньги, нанимают оркестр, устраивают званые вечера с танцами, наивно предполагая, что на остающиеся гроши смогут выкупить своё родовое имение... Они словно бы уверены, что их проблемы должен решить кто-то... другой! Вот так кто-то другой от нечего делать придёт и решит эту ужасную проблему, а нам пока можно поехать за границу, пожить там. Авось приедем, а тут всё само собой образуется как-нибудь, а? Авось как-нибудь без нашего участия в нашем доме всё сложится самым наилучшим образом...

    Если среди героев этой пьесы и находятся "деятельные люди", то только такие, которые только и ждут, чтобы "англичане нашли в их огороде какую-то белую глину" или заключили с ними выгодный договор об аренде их земли под железную дорогу на двадцать пять лет. Или такие, что предлагают распродать сад по куску "дачникам", чужим приезжим людям — своим-то всё одно ничего не надо, — в надежде, что из этих чужих людей когда-нибудь получатся новые хозяева. И вот когда это "дворянское гнездо" таким образом окончательно погублено, его исконные хозяева обиженно удаляются. Обиженные на жизнь, на царя, на законы, на друг друга... на кого и что угодно, но только не на себя. Вам это никого не напоминает? Разве мало таких среди нас сейчас? Разве мало таких, кому "по барабану", что его "вишнёвый сад" гибнет, что кто-то деловой распродаёт его страну по кусочку "платёжеспособным" чужакам, которые смотрят на неё только как на источник сырья и дохода? Такие люди не по вине царизма, или сталинизма, или ещё какого зма возникают. Они есть везде и всегда. И везде их если не высмеивают, то уж ни в коем случае их инфантилизм и бездействие, глупость и наивность, которые в них часто могут быть замаскированы подо что-то очень значительное и глубокомысленное, не выставляют в качестве примера для подражания. У нас это сделали посредством кинематографа в конце 80-ых, продолжили в 90-ые годы, показали пару-тройку таких вот косных пофигистов, которые бесят и раздражают своим почти детским бездействием, и за отсутствием других героев их скопировали многие. И их стало слишком много! А много таких людей быть не должно. Но подавляющее большинство решило, что это — "лицо" нашей эпохи. Ведь кто такие все эти наши современные так называемые "крутые" россияне? Жестокие и глупые дети своей страны, которые кормятся за счёт своего народа, но при этом хают и страну, и народ, как замордованную мать, и нисколько не облегчают жизнь своей страны хотя бы элементарной заботой. Они незрелы буквально на сексуальном уровне, потому что сексуальная зрелость у нормального человека непременно складывается не только из способности репродуцировать новую жизнь, но и заботиться об этой жизни, обустраивать её. Желание заботиться о своих близких и своей стране — непременная черта зрелой психики взрослого человека. А наше кино показывает каких-то "крутых" дядек с психологией незрелых сосунков, молотящих друг друга пудовыми кулаками даже совершенно без определённой цели, в которых эта черта отсутствует начисто. Их тело выросло, и даже слишком, но психическое развитие и сознание — младенческие. И это настолько уродливо выглядит, что даже не понятно: кто додумался провозгласить их лицом нашего народа на рубеже веков? Такие уродцы — а уродством в медицине обычно и называют сочетание каких-то чрезмерно развитых черт с недоразвитостью других — не могут быть ничьим лицом ни при каких обстоятельствах. Им только кажется, что их жесты могут производить впечатление на окружающих, а на самом деле они совершенно бесполезны. Что есть они, что их нет — для их страны, города или деревни не убудет и не прибудет.

    Это всё, что сегодня можно узнать о российской провинции с помощью нашего кинематографа. Конечно же, периферия не такая яркая и "продвинутая", чтобы о ней романы слагать или сериалы снимать, но на то есть ряд причин, и одна из главных: безучастное к ней отношение. Как со стороны её обитателей, так и тех, чьи предки сумели своевременно "удрапать" из неё.

    Есть ещё киношный лубок, который нельзя брать в расчёт, потому что лубок — это устоявшийся приём живописи, а не реальное отражение жизни. Киношный же лубок формирует такое мнение, что ничего страшного в состоянии современной провинции не наблюдается, зато веселья хоть отбавляй. Получается, как у Ленина "Письма издалека о вашей жизни", когда он в Швейцарии сидел и писал в Россию, как эта самая Россия живёт и как это надо делать. Видимо, сказывается, что многие наши творческие деятели получили советское образование, в которое изучение литературного наследия Вождя мирового пролетариата входило обязательным предметом.

    Создатели этого лубка сразу дают понять: мы ТАМ не живём, никогда не жили и делать этого не собираемся, но кино о тамошней жизни делаем. Так и прут в последнее время какие-то глупые сериалы со стандартным набором лубочных персонажей: бородатые попы, пьяные гармонисты и глупые бабы при коромыслах и чуть ли ни в кокошниках и сарафанах. Таких героинь непременно зовут Фрося или Лукерья. Назови её хотя бы Ларисой — так это уже как нарушение некоего канона воспринимается: да не может же быть, чтобы в этой России были в ходу нормальные женские имена!

    Бабы эти — непременно редкостные дуры с вечно блаженным выражением лица, с большой душой (и такой же большой грудью, естественно), готовые пригреть на этой необъятной груди любого приблудного, чтобы только кого-то любить и хоть кого-то родить — мечта гулящего городского алиментщика или просто пугливого женофоба. И это в эпоху постоянного роста преступности в нашей стране, когда только обладатель троекратного сотрясения мозга додумается впускать в свой дом абы кого да ещё в постель его с собой класть. Но так и намекается, что у баб этих явно не все дома — дерёвня же, дикари-с! Актриса с пышными формами Ирина Пегова в одном интервью, сетуя на отсутствие интересных предложений в кино, так и сказала: "Кого со своей фигурой я могу играть в кино? Только деревенских девушек". То есть деревенские "девушки" по мнению наших современных делателей кино (из которых почему-то ну никто не является деревенским жителем) стройными ну никак быть не могут! Живёшь за МКАДом — изволь быть "в теле". Это в городе почти каждая — готовая фотомодель, а в "дерёвне"-то такого и быть не может! В "дерёвне" живут только коренасто-кряжистые колоды, бабы-бульдозеры. Их мышление и интересы не выходят дальше своего курятника, они визгливы и непременно обладают говорком в нарушение всех норм местных наречий — видела тут какой-то наш сериал, где столичные актрисы, словно бы умытые хлоркой, играют баб "из рассейской глубинки" и почему-то старательно используют западно-украинский и даже чуть ли ни цыганский акцент в речи. Старательно окают, хотя фильм снимается в той местности, где как раз не окают, а акают — знаменитое ельцинское "а шта!" помните?

    Содержание этих сериалов таково, что интересней его рассказать в виде коротенького анекдота, чем все 300-400 серий прилежно смотреть: "Если ты живешь в сибирской (уральской, архангельской или какой ещё другой) глубинке, то твои шансы встретить прекрасного принца равны нулю. Но вот буфетчице Фросе исключительно повезло: среди мрачных лесорубов и грубых старателей с прилипшим к гортани вопросом "Дед, внучка есть? Пусти на постой", появился-таки москвич — молодой учёный и по совместительству искатель приключений! И ещё он — сын столичного банкира!". И козе Муське с первой серии станет понятно, что он, естественно, безоглядно влюбится в нашу Фросю — не на лесоруба же Ермилыча ему западать! Не надо большого ума, чтобы прозорливо предсказать: скоро Фрося станет москвичкой. Иначе зачем было весь этот огород городить?

    Москвичи в этих фильмах выступают своеобразной группой риска: их активно атакуют провинциалы. Точнее, провинциалки. Любая их на себе так легко женит, так шутя очаровывает своим нелепым говором и размашистыми манерами, что даже странно делается, почему киношный житель столицы столь наивен, неосторожен и просто откровенно глуп!

    Этот лубок, должно быть, призван служить неким местом релаксации для среднестатистического москвича, который вдруг устанет в своём офисе сидеть и решит "оттянуться по полной" поближе к телу России-матери. По его мнению ему тут всегда должны быть несказанно рады — тут, собственно, и живут-то только ради его редких визитов: чисто к крепостным крестьянам своим барин заехал. Так-то барин "на кфахтерах" в столицах живёт, а тут вдруг приспичило ему владения свои навестить. И его даже может возмутить, что к его приезду холопы не готовы, да и вообще мало кто тут его визиту рад. В городе попробуй, войди в чей дом — и в парадную-то не пустят. И радоваться тебе там точно никто не обязан. А "дерёвня" в глазах горожанина — это нечто подобное безотказной бабе: пажалте, люди добры, кто желат! Если в советское время что-то настойчиво бормотали о слиянии города и деревни, то теперь на смену ему пришло отдаление. Отдаление настолько катастрофическое, что многие российские горожане начинают считать, что наша деревня — это место... для пикника!

    Столичный менталитет настолько оторвался от России, что его даже можно в шок ввести посредством демонстрации жизни в провинции. Очень интересную реакцию можно наблюдать, когда некоторые наши современные (как правило, малоизвестные) режиссёры нет-нет, да и покажут Россию такой, "какая она есть".

    — Это какой-то нуар! — восклицают столичные критики, не веря, что в их стране может иметь место такая жизнь.

    Они саму жизнь давно воспринимают, как киножанр.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

 

 

титул

 

 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ