САЙТ Натальи Горской

сборник рассказов ДЕРЁВНЯ

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ

 

 

ВОЛЧЬИ НРАВЫ

 

    В пионерские годы я состояла в редколлегии школьной стенгазеты. В середине 80-х годов, когда в нашей стране все стали искренне верить в наступление самых справедливых времён, это было ужасно интересно — создавать газету, формировать общественное мнение, как бы сказали сейчас. Мы просиживали допоздна в пионерской комнате, заваленной выгоревшими транспарантами и флагами, и с азартом спорили о том, что написать в главной статье и кого пропесочить в карикатурах.

    Главным редактором у нас был Генка Лукрецкий из старших классов, который консолидировал и направлял наши стихийные творческие порывы, потому что, как он сам говорил, он уже собаку съел на этом деле. Когда мы ему приносили какой-нибудь свой стишок или заметку, он гениально изображал из себя редактора какой-нибудь крупнейшей столичной газеты, которого постоянно отвлекают от важных дел тем, что приносят всякую ерундень вместо стоящих работ.

    — Понимаешь, ярче надо, выразительнее о таких вещах писать! — ерошил он свою рыжую шевелюру. — Это же не рассказ о том, как я провёл лето.

    Эта была такая своеобразная игра во взрослых, и нам она очень нравилась. Наша стенгазета даже несколько раз занимала первые места на каких-то там смотрах, коих в то время было в избытке. Всё это придавало огромную значительность нашим действиям и стимул к дальнейшему творчеству.

    Приближался праздник Победы, и нам всем поручили взять интервью у ветеранов Великой Отечественной войны, какие проживали в нашем городе и его окрестностях, чтобы потом с их слов написать рассказ о каком-нибудь подвиге в годы войны. Это было очень ответственное задание, поэтому Генка счёл своим долгом дать нам напутствие:

    — Поменьше лирики, побольше героизма. Помните, что "в наши дни писатель тот, кто напишет марш и лозунг", так что "уберите этот торт"*. Надо так написать о подвиге, чтобы всякий прочитавший захотел бы повторить этот подвиг! Понятно?

    — Ага, — ответили мы все, а Инна Бородина из параллельного класса спросила Генку: — Гена, а можно напечатать мои стихи о мае?

    — О Дне Победы?

    — Нет, просто о мае, о весне.

    — Нельзя! Вы мне весь выпуск запорите своей весной! — Генка в сердцах хлопнул дланью по столу. — Хватит "тинтидликать мандолиной, дундудеть виолончелью"*! Я же сказал: побольше героизма. "В испытанье битв и бед с вами, что ли, мы полезем? В наше время тот — поэт, тот — писатель, кто полезен"*. Ясно? — и он для пущей выразительности сжал кулак, словно у него в руке было знамя или штык, и потряс им.

    — Угу, — был наш ответ.

    Нам с Инной надо было посетить ветерана Вишневского Михаила Васильевича, который жил далеко от школы в Боярышниковом переулке на другом конце посёлка, где я никогда не была. Мы разделились на группы по два-три человека, чтобы не скучно было, и многие старались выбрать адреса тех ветеранов, которые живут поближе к дому, поэтому Генка придумал тащить жребий. Кому-то выпало ехать в соседнюю деревню, куда неизвестно когда идёт автобус и идёт ли вообще, кому-то — счастливчики — совсем рядом с домом, а нам вот выпал Боярышников переулок.

    Ко Дню Победы всегда вспоминали ветеранов и начинали их посещать. Сами ветераны тоже приходили в школу на уроки мужества, как их тогда называли. Эти люди были очень бодрые и подтянутые, хотя многим в то время уже было под семьдесят. Наши тимуровцы пометили все их дома маленькими звёздочками — я помню, как наши мальчишки выпиливали эти звёздочки на уроке труда, а мы потом раскрашивали их красной краской.

    Великая Отечественная в те годы представлялась нам каким-то сплошным парадом под бодрые звуки марша и солдатские частушки. Позже вся эта помпезность куда-то улетучилась, и теперь та война в моём воображении выглядит большой незаживающей до сих пор раной с кровоточащими рваными краями, которая расширяется всё дальше и втягивает всё новые поколения. И только сейчас начинаешь ощущать, что в годы войны произошла настоящая катастрофа, трагедия, оправиться от которой уже невозможно.

    С ветеранами же очень интересно было общаться. С людьми вообще крайне интересно общаться, но когда человек жил в какой-то другой эпохе, интересно вдвойне. Тогда превращаешься в одно большое ухо и вешаешь его на гвоздь внимания. Они все разные, хоть и объединены общим словом "ветераны". Некоторых очень тяжело было разговорить, потому что несколько поколений воспитывалось в условиях, когда за одно только слово человека могли поставить к стенке. Мы и сами-то были не очень разговорчивыми. Просто тогда мы ещё не вышли из возраста неугомонных почемучек и обожали расспрашивать ветеранов обо всём на свете.

    В прошлом году нам выделили двух замечательных стариков. Они пришли в наш класс после приёма боевых ста грамм на братском захоронении, и поэтому охотно с нами разговаривали.

    — А какое у вас было оружие, — осаждали их наши мальчишки, которые целыми днями не вылезали из школьного тира, — пистолет-пулемёт Дегтярёва, Шпагина или Судаева или же автоматическая винтовка Токарева? А правда, что Версальский договор ещё в девятнадцатом году запретил Германии производить пулемёты. А где больше ёмкость магазина: у "томпсона" или немецкого МП-сорок? А правда, что "шмайссер" сконструировал не Хуго Шмайссер, а Фольмер и Гайпель?

    — Ух ты! Я вижу, вы тут время зря не теряете, — засмеялся один ветеран и обратился к другому: — Сергеич, ты посмотри на этих милитаристов.

    — Нда-а! — ответил тот, хитро улыбаясь. — Вы нас прямо за академиков принимаете.

    — Ну расскажите, ну пожалуйста! — упрашивали мы, чувствуя, что эти люди не из тех, кто умеет только нравоучения молодёжи озвучивать. — Мы никому не скажем.

    — О-хо-хо! — ещё больше развеселились ветераны. — Да мы и не помним уже, что там у нас было за оружие.

    — Ну не правда! — не отставали мы.

    — Да трофейные автоматы были, — наконец сдался первый, а другой толкнул его локтем в бок.

    — Немецкие?! — ликовали наши мальчишки. — "Вальтеры" или "шмайссеры"?

    — МП-38.

    — Ого, ничего себе! А как они к вам попали?

    — Да очень просто: в бою.

    — А до этого что у вас было за оружие? Винтовка Мосина? А какого образца?

    — Да никако... Дети, вы задаёте недетские вопросы, — вдруг сделали серьёзные лица ветераны. — Нам сказали провести у вас урок мужества, а вы нам тут допрос устроили.

    — Ну ведь так интереснее, а то мы уже сто раз одно и то же слушаем! — орали мы.

    — Да было что-то... Нам на семерых одну винтовку выдавали, а немцы были до зубов оружием завешаны, поэтому из каждых трёх наших солдат в первые дни войны выживал только один. Тогда ещё актёр Борис Чирков пел в военном киносборнике: "Десять винтовок на весь батальон, в каждой винтовке — последний патрон". Так и воевали. Поэтому и отступали так далеко, а немцы по нашим пятам шли и выкашивали мирное население. Тогда ещё повсюду висели такие плакаты: "Товарищ, бей врага! Оружие добудешь в бою!" Вот мы и добывали, — всё больше разговаривался первый ветеран. — После боя вылезешь да соберёшь, у кого что осталось, а потом из этого чего-нибудь сварганишь. Помнишь, Сергеич?

    — Угу.

    — А какая у вас была плотность огня? — спросил наш умник Валька Мочалкин.

    — Ха-ха-ха! — опять подобрели ветераны от нашей наивности и боевых ста грамм вкупе с жарким майским днём. — Ой, дети, о чём вы спрашиваете? Раньше за такие вопросы могли... Короче говоря, это — военная тайна.

    Мы приуныли, но они через какое-то время, сказав нам обычные слова о патриотизме и верности делу Партии, видимо и сами соскучились по живому диалогу с молодым поколением и снова разговорились на тему того, что раньше не принято было говорить о той страшной войне.

    — Ведь только треть нашей армии на начало войны имела ППШ. Войны-то не ждал никто. Не было времени на обучение, да и командиров не было, которые умели бы солдат грамотно в бой повести. Нам вот дали какого-то мальчонку необстрелянного, так он в первом бою и погиб, — с негодованием сказал первый ветеран, а второй всё так же молчал. — Вот почему Александр Матросов на амбразуру бросился? И таких случаев сотни были. Да потому что люди до отчаяния доходили, ведь голыми руками воевали! Солдаты волна за волной бросались на приступ, пока гора трупов не забивала все огневые точки противника, и только тогда по телам убитых проходили остальные. Немцы захлебнулись в нашей крови, потому что ни у кого не было столько жертв, как у нас! Жертв, не считанных никем, кроме родни... Ну да ладно, не надо вам о таких вещах слушать.

    — Надо! — требовали самые наглые из нас.

    — Вот я вам прочитаю цитату из знаменитого тоста Сталина в июне 1945-го на приёме в Георгиевском зале Кремля в честь Парада Победы, — сказал другой неразговорчивый ветеран, доставая из кармана журнал "Вопросы военной истории" и надевая очёчки: — Так, где это... А, вот: "Я хотел бы поднять тост за здоровье нашего советского народа, и прежде всего — русского народа. Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение. У нашего правительства было немало ошибок, были у нас и моменты отчаянного положения. Иной народ мог бы сказать: "Вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь! Мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой". Но русский народ не пошел на это, ибо он верил в правильность политики своего правительства и пошел на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии... Спасибо ему, русскому народу, за это доверие! За здоровье русского народа!". Вот хоть и говорят сейчас, что Сталин — тиран, а всё ж таки признавал свои недочёты.

    — А разве можно прощать такие "недочёты", когда гибнет столько наших людей? Только забитый раб будет радоваться, что тиран выпил за его изрядно подорванное таким бесчеловечным отношением здоровье! — так мы недоумевали, потому что наше поколение учили совсем другому, и нас пока ещё не коснулась мода на христианское всепрощение и смирение перед "данной Богом властью", поэтому очень хотелось мести, когда око за око и зуб за зуб, и даже хотелось не зуб за зуб, и не два зуба за зуб, а все тридцать два с каждого врага.

    — А вот Конфуций говорил, что "посылать людей на войну необученными — значит предавать их", — подытожил наше возмущение Валька Мочалкин.

    — Мы ещё и не такое можем простить, — ответили ветераны. — Ну, ничего. Теперь к власти пришли совсем другие люди, которые будут гуманно и справедливо относиться к нашему народу и разумно организуют жизнь в стране.

    Но не каждый раз к нам приходили такие люди, которые могли вот так непринуждённо разговаривать с нами. Многие всё больше молчали или говорили только дежурные заученные фразы, отчего нас клонило в сон, потому что мы всё это уже знали наизусть. Приходили и такие, которые не могли понять и простить тех, кого война обошла стороной, так как для них война стала самым ярким событием их однообразной, безрадостной и трудной жизни, и они держались за это событие железной хваткой. А поскольку мы никак пока не могли побывать на какой-либо войне, то нам становилось очень неловко от общения с ними, так как пока нельзя было изменить то, в чём они нас обвиняли.

    Такие люди, когда им выпадало выступить перед нами, начинали описывать в подробностях те лишения и унижения, которые им довелось претерпеть, а нам, современным детям, по их мнению, досталось всё незаслуженно, даром. Чувствовалось, что они почти ненавидят нас только за то, что мы — дети, в жизни которых ещё не было войны, и эта жизнь сильно отличается от их жизни, полной страданий и ужасов. Иногда даже казалось, что они стали бы страшно несчастливы, если бы у нас появилась возможность отдать свои маленькие жизни за Родину. Некого было бы им тогда упрекать и ненавидеть, не над чем издеваться.

    — Мы вам жизнь спасли, а вы никогда не страдали за свой народ и ничем для него не жертвовали! — яростно говорил нам один ветеран на уроке мужества, когда мы ещё учились в начальной школе. — Ну и молодёжь вырастили! Избаловала вас советская власть донельзя. Вот зачем мы свою кровь проливали?! А? Чтобы всякая шваль, вроде вас, жила? Да?

    — Вот мы после войны впрягались в плуг и пахали, потому что всех лошадей фронту отдали, а вы привыкли пить и жрать в три горла, — вторила ему маленькая бабуля в орденах. — Джинсы хотите носить, да? А Родина побоку, так?.. Ишь, господа какие! Мы вот в бараках жили после войны и ничего не требовали!

    Мы молча слушали их упрёки, потому что нас учили уважать старших. Но они нас не прощали, и мы не хотели кого-либо прощать. Диалога не получалось. Они были не такие, как мы, какие-то совсем другие.

    Мы в самом деле не знали, как на них равняться. Тоже прыгать по крышам и тушить бомбы-зажигалки? Или голодать и замерзать, отдавая хлеб и дрова фронту? Тем более что уже начиналось то странное время в истории нашей страны, которое нам показало, как обворованы и обмануты эти благородные и самоотверженные старики. От них отмазались высокими речами да почётными грамотами, вот этим насквозь лживым "спасибо нашему народу". Кто теперь живёт в лучших домах лучших городов нашей страны, кто обитает в элитных районах столицы? Рядовые герои войны или даже защитники Москвы? И близко этого нет. Герои и защитники страны влачат нищенское существование в спасённой ими же стране. Они и к 60-ой годовщине Победы не все смогут получить хотя бы самые скромные квартирки. И я понимаю, как им обидно за себя, за свои раны и пролитую кровь, как им больно видеть такое отношение к себе на фоне шика и блеска тех россиян, которым вообще всё равно, в какой стране жить.

 

ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...

____________

* обыгрываются отрывки из стихотворения В.В. Маяковского "Птичка божия"

 

 

ГЛАВНАЯ

ПРОЗА

ПОЭЗИЯ

ГРАФИКА

ДЕТСКАЯ

ФОРУМ